Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов
От смирения суфии приходили к человеколюбию. Каждому дервишу полагалось терпеливо и с любовью относиться к тем, кто не являлся суфием. Заури говорил: хуже греха против Бога может быть только грех против человека. Нельзя осуждать ближнего и его поступки, ведь человеком движет Бог: осуждая человека, ты осуждаешь Бога. Как-то Ибрахим, разделявший трапезу с гостями, запер дверь перед огнепоклонником и получил упрек от Господа: «Неужели ты не дашь кусок хлеба тому, кому я даю пищу уже семьдесят лет?» В каждом грешнике, в каждом из людей, даже самом порочном, можно найти какие-то достоинства. Джунайд однажды поклонился повешенному вору, говоря, что заслуживает уважения тот, кто остался до конца верен своему делу.
Так же милосердно суфии относились и к оступившимся братьям. Один послушник после покаяния согрешил снова и от стыда не смел показываться своему шейху и собратьям, но наставник его вразумил: если ты проявил слабость, не надо идти к недругам, которых это только обрадует. Если не можешь не грешить, лучше иди к нам, мы тебя поддержим в беде.
Из того же источника происходила суфийская самоотверженность и прощение врагам. Один шейх молился: если меня отправят в ад, пусть я стану таким большим, что в нем больше ни для кого не останется места. Имама Ахмеда ибн Ханбала долго пытали мутазилиты, но когда его спросили, что он думает о своих мучителях, тот сказал: они пытали меня ради Аллаха, думая, что правы. На Страшном суде я не потребую от них ответа.
Чашка воды. Десять суфиев однажды заблудились в пустыне. У каждого из братьев была чашка с водой, но все отказывались пить, предлагая воду своим товарищам. Девять братьев умерло от жажды, а последний выпил всю воду и выжил. Когда его спросили, почему он выпил воду, тот ответил: мне некому было ее отдать.
Фана
При всей нелюбви к философии суфии любили оперировать такими отвлеченными понятиями как «отсутствие» и «присутствие», разделенность и соединенность. Суть этих терминов сводилась к передаче идеального состояния человека, в котором он перерастает существовать сам по себе и становится проводником действий Бога. Такое состояние выражалось через понятие фана, что в буквальном смысле означает «полное отсутствие», «небытие».
Необходимость фана зиждилась на том, что самое главное препятствие между Богом и человеком – его собственное «я». Устремляясь к Богу, верующий все время спотыкается о самого себя, мешает себе идти, сосредотачиваясь на собственных желаниях и целях, пусть даже самых благих. Решить эту проблему можно, только осознав, что на самом деле человек не может делать ничего, кроме как быть помехой на пути к Аллаху. Поэтому не надо ничего желать и ни к чему стремиться – надо лишь дать Богу действовать внутри себя, не мешать Ему проявлять Себя через верующего. Любая инициатива, попытка действовать от самого себя только отдаляет человека от Создателя: она сразу превращается в свою противоположность, в препятствие для спасающегося, даже если это борьба с грехом или истовая молитва.
Примеров таких «завес» в суфийской литературе приводилось множество. К Увайси аль-Карани, одному из любимых «героев» суфизма, как-то пришли ученики и рассказали, что один дервиш целыми днями сидит в могиле, облачившись в саван и рыдая. Карани ответил: передайте ему, что могила и саван стали для него завесой между ним и Богом. Другой учитель говорил, что суфий должен раскаиваться даже в своем раскаянии, потому что и в нем человек обращается взгляд на самого себя, а не на Бога. Еще один шейх объяснял это положение так: на свете столько же способов прийти к Аллаху, сколько и людей, но все это пути от Бога к людям, а не от людей к Богу. Спасение не берется, а дается; Бога сначала встречают, а потом ищут.
В стремлении к идеалу суфии стремились полностью перестать быть кем-то или чем-то, даже пустым местом. Аль-Ашкани восклицал: я жажду небытия, за которым нет бытия! Когда в келью Абу Йазида постучались дервиши и спросили, здесь ли Абу Йазид тот ответил: здесь нет никого, кроме Бога. Даже в повседневной жизни суфий, будучи абсолютно покорным и «прозрачным» для Аллаха, не принимал никаких решений и не делал выбора – он только следовал воле Божьей. Если дервиш тонул, то не желал ни утонуть, ни быть спасенным: пусть все решает Бог.
В поклонении Аллаху тем более не могло присутствовать ничего своего – даже желания спастись. Джунайд говорил, что тот, кто хочет попасть в рай, служит себе, а не Богу: «Я только раб, куда Он пошлет меня, туда и пойду». Хасан из Басры наставлял: надо терпеть не из страха перед геенной и поститься не для того, чтобы обрести Рай, а ради Самого Бога, не заботясь о себе и о том, что с тобой будет. Рабийа молилась Аллаху: «Если я почитаю Тебя, чтобы попасть в Рай, изгони меня из Рая; если я служу Тебе из страха перед адом, ввергни меня в ад».
Нечто похожее говорил и аль-Джурджани: принятие Пути и отрицание Пути, его обретение и его утрата – все это только игра воображения. Человек не может выйти из темницы собственного разума. Он должен просто стоять, как раб в дверях, преисполненный повиновения хозяину. Шибли выражал это более ярко: дервиш должен биться головой о порог, отделяющая его от Бога, пока тот не услышит стук и не спросит, кто стоит за дверью.
Фана была связана не только со смирением и покорностью, но и с любовью к Богу. В тасаввуф последний шаг взыскующего истины – целиком превратиться в любовь к Аллаху. Как любящий может думать только о предмете своей любви, так и суфий – «тот, кто в обоих мирах не видит ничего, кроме Господа». Ибрахим Хаввас часто повторял: я ищу Бога, который всегда со мной. В суфийской притче мудрая старуха на вопрос «откуда ты идешь?» – ответила: от Бога. – А куда? – К Богу.
Язык любовной лирики очень хорошо
