Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов
Но и здесь были свои проблемы. Из Индии доставляли самый ценный товар – пряности. Торговля пряностями была так выгодна, что с 1428 года мамлюкские султаны ввели на нее государственную монополию. Больше того, купцов заставляли покупать пряности по огромным ценам, а тех, кто отказывался, сажали в тюрьмы и держали там, пока они не соглашались на все условия. С других торговцев брали огромные пошлины. В итоге многие купцы стали отказываться заходить в порты Египта, и торговля пряностями захирела.
В политике стабильность оставалась несбыточной мечтой Египта. Власть султанов была одновременно огромной и зыбкой. Государственные перевороты происходили с удивительной легкостью. Айюбида аль-Адиля убили, когда он спал один в гареме, где искал прохлады в жаркий день. Для этого хватило всего шести человек. Вся его огромная гвардия находилась в это время в соседнем дворце, но когда они увидели голову султана на пике, то беспрекословно подчинились новому правителю.
Следующего султана, аз-Зафира, убил собственный вазир Аббас, пригласив его в свой дом во время одной из тайных ночных прогулок. С султаном был только один черный слуга, с которым он никогда не расставался, но это его не спасло. Тело аз-Зафира спрятали в подвале, а вазир Аббас на следующее утро явился во дворец и выразил удивление, что султана нигде нет. Когда его так и не нашли, он сказал, что страна не может обходиться без правителя и позвал сына аз-Зафира, маленького мальчика. Взяв малыша на руки, он объявил его новым султаном. После этого Аббас приказал увести в кладовую главного военачальника эмира Юсуфа и его племянника и убить обоих. К ожидавшим его придворным он вышел с головой Юсуфа под мышкой.
Что касается искусства и культуры, то арабов смотрели на них близоруко: их волновали только собственные достижения. Все, что находилось за их пределами, считалось чем-то чуждым и малоинтересным. Тот же «просвещенный» Салах ад-Дин без колебаний приказал разрушить несколько пирамид в Гизе и построить из их камней плотины.
Между франком и арабом
Все христиане были для арабов на одно лицо. В войнах с крестоносцами они не отличали франков от румов: те и другие были просто людьми с запада. Мусульмане часто называли франков «дьяволами»: франкский дьявол, дьявол из франков или просто дьявол. Они не считали зазорным убивать безоружных франкских паломников или заманивать к себе в дом и там убивать. Это считалось благочестием.
Арабы говорили про франков, что это животные, у которых из всех достоинств есть только храбрость. Никто не сомневался, что знакомство с мусульманами сильно возвышает и облагораживает христиан. «Все франки, лишь недавно переселившиеся из франкских областей на восток, – замечал один из самых просвещенных людей того времени, – отличаются более грубыми нравами, чем те, которые обосновались здесь и долго общались с мусульманами».
То, что сами франки были очень высокого мнения о своей стране и своей культуре, вызывало у мусульман только насмешки. Вот характерный эпизод из записок араба того времени. «В войсках короля Фулько, сына Фулько, был всадник, пользовавшийся большим почетом, который прибыл из их страны, совершая паломничество, и возвращался туда. Он подружился со мной, привязался ко мне и называл меня «брат мой»; между нами была большая дружба, и мы часто посещали друг друга. Когда он собрался возвращаться по морю в свою страну, он сказал мне: «О брат мой, я отправляюсь в свою страну и хотел бы, чтобы ты послал со мной своего сына». А мой сын был в это время при мне, и было ему от роду четырнадцать лет. «Пусть он посмотрит на наших рыцарей, научится разуму и рыцарским обычаям. Когда он вернется, он станет настоящим умным человеком». Мой слух поразили эти слова, которых не мог бы произнести разумный: ведь даже если бы мой сын попал в плен, плен не был бы для него тяжелее, чем поездка в страну франков».
Еще больше мусульман удивляла верность франкских женщин своим соплеменникам. Тот же автор писал, что франкские девушки – из «проклятой породы», потому что никак не могут привыкнуть ни к кому, кроме своих соотечественников. Эти несчастные готовы все бросить и сбежать обратно в свою страну, даже прожив десять лет наложницей у самого эмира. Какой-нибудь сапожник из франков им дороже, чем мусульманский государь.
Арабы долго и жестоко воевали с франками, но, как это часто бывает на войне, тесное общение их по-своему сближало. Мемуарист из арабов писал, что «многие франки обосновались в наших землях и подружились с мусульманами». Франки и сирийцы завязывали личные связи, ездили друг к другу в гости, обсуждали новости и дела. По дружбе они иногда возвращали иноверцам пленных и скот, угнанный во время набегов.
В сирийском Наблусе франки и мусульмане жили как соседи на одной улице: франк торговал вином, а араб приходил к нему в гости, чтобы пропустить стаканчик. Когда франк приглашал к себе мусульманина, то заботился о том, чтобы на столе не было свинины. Случалось и недоразумения: как-то рыцарь, увидев мусульманина, молящегося на юг, в гневе схватил его и повернул к востоку – так молись!
Обычаи и взгляды франков мусульман то удивляли, то раздражали, то смешили. Грубые развлечения рыцарей вызвали у них брезгливость. «Я присутствовал в Табарии при одном из франкских праздников, – писал сирийский эмир Усама ибн Мункиз. – Рыцари выехали из города, чтоб поиграть копьями. С ними вышли две дряхлые старухи, которых они поставили на конце площади, а на другом конце поместили кабана, которого связали и бросили на скалу. Рыцари заставили старух бежать наперегонки. С каждой из этих старух двигалось несколько всадников, которые их подгоняли. Старухи падали и подымались на каждом шагу, а рыцари хохотали. Наконец, одна из них обогнала другую и взяла этого кабана в награду».
Больше всего сирийцев озадачивали отношения христиан с женщинами. «У франков нет ревности, – сообщал тот же Ибн Мункиз. – Бывает, что франк идет со своей женой по улице; его встречает другой человек, берет его жену за руку, отходит с ней в сторону и начинает разговаривать, а муж стоит в сторонке и ждет, пока она кончит разговор. Если же разговор затянется, муж оставляет ее с собеседником и уходит».
Еще более разительный пример мужской терпимости приводится в другом отрывке. «Салим рассказал мне: «Я открыл в аль-Маарре баню, чтобы жить доходами от нее. Однажды в баню пришел франкский
