Бракованный Тесак - Аля Миронова

по кабинетам. Здесь учатся стопроцентные мальчишки от пятнадцати и до восемнадцати лет. И это вызывает некоторые сложности, потому что я начинаю теряться, когда на меня пялятся толпы мальков.

К счастью, подобные ситуации бывают нечасто. Зато коллектив состоит из, практически, равного числа мужчин и женщин, вполне себе дружелюбных и корректных в отношении друг друга, и меня лично. Кроме Ники, пардон, Николь, пожалуй. Эта бойкая дамочка сорока плюс годиков, моложавая и очень активная, так и недоумевает, как это я — трижды в разводе, а она — ни разу не замужем. Однако, со мной ей нравится общаться, ведь я молча выслушиваю обо всех ее провалившихся попытках кого-нибудь заарканить.

Близится Новый год. Лицей итак находится во взбудораженном состоянии, а тут еще и у нас в коллективе случается пополнение: в тренажерный зал наконец нашелся тренер. Военный, к тому же.

Вечером старшее поколение собирается в зале для совещаний, чтобы как положено приветствовать новое лицо.

А, нет. Не лицо. Рожу. Глаза не карие — синие, лицо более угловатое, с едва заметными следами былых отеков, чуть измененные подбородок и нос, темно-русые, несколько отросшие кудри… Ненавижу!

И смотрит ведь еще так, с тоской какой-то и надеждой.

— Прошу знакомиться: наш новый сотрудник Аркашин Георгий Львович.

Пытаюсь сделать вдох — а не могу, потому что пазлик-то наконец сложился.

Эпилог

Под дурацким предлогом и совершенно никем не замеченная, смываюсь в туалет, перевести дух. Мне ведь не показалось? Это ведь точно Егор?! Только теперь уже другой, какой-то, словно недавно сделал пластику… И взгляд этот… Ненавижу!

Возвращаться на общее собрание никакого желания уже нет, поэтому тихо забираю свои вещи из кабинета и сваливаю с работы. По дороге забредаю в кафе и беру вкусняшек на вынос, для обормота в том числе.

Теперь и новостройка кажется унылой, и украшения новогодние — серой безвкусицей… Что-то я совсем раскисаю. Надо обязательно купить елку! Ну и что, что Енот ее непременно опрокинет сто пятьсот тысяч раз… Зато у нас будет елка! В крайнем случае, прикреплю к потолку или обмотаю пленкой. Кота. Пока буду наряжать. Хоть пять минут, пока бормоглот будет освобождаться, нарядной простоит.

Двери лифта распахиваются, и я выхожу на лестничную клетку своего десятого этажа, поворачиваю направо, засовываю руку в карман за ключами и… замираю.

— Привет, — тепло звучит еще не забытый мною голос.

Жадно рассматриваю вблизи такие знакомые, и, в то же время, столь чужие черты лица. Теперь я даже отчетливо вижу сходство с папочкой. Удивительно, но весь мой запал злости потухает, а ему на смену внутри разгорается какой-то огонек надежды.

Я ведь скучала. Каждый вечер натягивала белую толстовку, с которой за столь долгое время практически полностью выветрился запах ее владельца, но эта бездушная тряпка все равно меня согревала и воодушевляла…

И, вот, он стоит передо мной с охапкой альстромерий, улыбается, так нежно и открыто, словно и не было этих дурацких месяцев непонимания, расставания, гордости… Только это не мой Егор, а совершенно чужой человек.

— А мы разве с вами знакомы? — раздраженно бурчу, пытаясь все же выудить ключи из кармана, только пальцы не спешат слушаться.

— Вот сейчас и познакомимся, — чуть ниже произносит мужчина. — Меня зовут Георгий, можно Гор, или Егор. Никаких Жор, Гог и Гошей. И я пленен вашими чарующими глазами цвета молодой весенней листвы. Этот букет не способен передать всей моей восхищенности вашей красотой, миледи, но я не мог не купить вам цветы.

Презрительно фыркаю, хочу и чувствую, как краснеют щеки и потеют ладошки.

— И я знаю, что виноват перед тобой, Виталина. Но прошу учитывать тот факт, что ни разу ни в чем тебе не соврал. Ты же понимаешь, что с Егором Гробниковым не могло быть будущего. Тогда. Однако, оно может быть сейчас, если ты просто дашь мне руку.

Как у него все просто получается! Сбежал, испарился, растворился! А Аркашин — старший?! Я же долго еще буду злиться на его поступок. Да и сама я теперь без роду и племени…

— Я не могу обещать тебе золотые горы, лишь могу поклясться всегда защищать и оберегать тебя и наш дом, — продолжает Георгий. Пронзительные синие омуты смотрят прямо в душу, и кажется, он не врет. Я теряюсь под этим взглядом. Мужчина не стремится сократить расстояние между нами, но я все равно ощущаю его аромат и от этого голова буквально идет кругом. — Могу дать слово быть верным и преданным. Гарантирую, что ты ни в чем не будешь нуждаться, что я никогда не оскорблю и не унижу тебя ни словом, ни делом, и…

— В моем доме уже живет мужчина, — выпаливаю, и тут же прикусываю язык.

Эмоции стремительно сменяют одна другую пока на лице Егора (мне, все же, так привычней), не растягивается гримаса какого-то дикого азарта.

— Что же, тогда судьбу прекрасной леди решит дуэль, потому что просто так я не сдамся, — хмыкает гад и приближается, однако, в миг становится серьезным. — Я знаю, что ты не такая, моя Осечка. И ты знай, что я влип в тебя еще тогда, когда усаживал твое безвольное тело в машину. Окончательно поехал с твоей первой слезой, причиной которой был я сам. И я виноват в этом. Каюсь. Как и в том, что одна шальная императрица решила угнать мой мотоцикл и чуть не убилась. А еще в том, что так быстро исчез. Но ты ведь понимаешь, что так было нужно?

В какой момент ловлю себя на том, что крепко сжимаю букет цветов, в то время, как мужские пальцы вытирают мои слезы.

Я хочу довериться, хочу прыгнуть в эту пропасть, хотя бы раз, но только с ним. И… боюсь.

— А как же ты? — всхлипываю. — Ты же не сможешь сидеть дома, тебе нужен мир.

— Ты — мой мир, Осечка, — снова ловит мой взгляд и я растворяюсь в мужчине.

Как и когда мы оказываемся в квартире я не знаю, потому что на смену щенячьей нежности на лестничной клетке приходит дикая животная страсть.

Куда-то исчезают пакет, сумка, букет, верхняя одежда и обувь. Мы жадно целуемся и раздеваемся на ходу, помогая друг другу. Кажется, если мы не утолим этот безумный голод похоти, то умрем. По крайней мере, я.

— Снова чем-нибудь огреешь, а, Виталина? — рычит, кусая меня за шею Егор.

— Угу, если не прекратишь трындеть, — шиплю в ответ.

Его губы, язык и руки буквально везде, заставляя меня то краснеть, то сгорать