Измена. Отпусти меня (СИ) - Ева Кострова
В воздухе, окутывая пространство, витал едва уловимый запах лаванды. Он, словно невидимый целитель, пробивался сквозь терпкие запахи мыла и едкие ароматы чистящих средств, и именно он, странным образом, притупил острый приступ подступающей тошноты, отступившей под его влиянием.
Сердце стучало где-то в горле, словно пленённая птица, собирающаяся вырваться наружу. Надо было успокоиться, собрать себя по кусочкам, словно разбитую вазу, ради неё — той, что уже живёт во мне, незримо присутствуя, ждёт меня сильной, целостной, способной выстоять. Но разум всё равно ускользал, не подчинялся, мысли путались, как оборванные нити старого клубка, безвозвратно теряя свою стройность.
В два неуверенных шага, словно пьяная, я добралась до раковины, включила ледяную воду и с силой, почти с отчаянием, плеснула себе в лицо. Всё равно уже всё — тушь, тон, губы… как будто это теперь имело хоть какое-то значение, потеряв всякий смысл.
После того, как тебя выставили напоказ, словно куклу на витрине, и каждый бесстыдный взгляд запомнил не твою красоту, а твоё падение, твоё сокрушительное поражение.
Прохладные капли, словно живительный бальзам, отрезвляли. На мгновение показалось, что даже боль внутри стихает, уступая место холодному равнодушию. Я выключила воду, отмотала длинную полоску бумажного полотенца и промокнула лицо, стараясь стереть с него следы пережитого. Из зеркала на меня смотрело что-то уставшее, измученное, чужое, словно отражение незнакомки. Красные глаза, обрамлённые размазанной тушью под ними — будто отпечатки кошмара, который не хочет отпускать, цепко удерживая в своих лапах.
И что же у нас выходит? Мужчина, которого я любила до дрожи в пальцах, до боли в груди, до полного самоотречения, переспал с моей подругой. Не просто по пьяни — нет, это было «так», с таким расчётом, что теперь она носит его ребёнка. И это не сон, не дурной фарс, разыгранный судьбой — это моя новая, жестокая реальность, которую мне придётся принять.
Я вцепилась пальцами в холодный край раковины, словно пытаясь удержаться на краю бездны, опустив голову и стараясь дышать ровно, глубоко, вбирая в себя остатки воздуха. Но слёзы, предательски навернувшись, уже текли по щекам, обжигая кожу огненными дорожками. Я не могла их остановить, да и какой в этом был смысл?
Малышка внутри, словно чуткий барометр, пошевелилась — неуверенно, осторожно, как будто сама почувствовала беспокойство своей мамочки, разлитое в воздухе. Я приложила ладонь к животу, едва касаясь, как если бы это прикосновение, сотканное из нежности, могло передать ей спокойствие, защиту, безграничную любовь.
— Тише, моё солнышко… — прошептала я сквозь слёзы, голос, срываясь, превращался в нежный стон. — Не бойся, моя хорошая. Мама справится. Мама обязательно справится, несмотря ни на что. Ещё немного... и я возьму себя в руки, вернув себе утраченную целостность. Только не волнуйся. Не надо.
Эмоции волной накрыли меня — тяжёлой, тёмной, давящей, словно цунами, грозящее поглотить. Мне хотелось закричать, выть в голос, разорвать грудную клетку и вытащить наружу всю боль, что клубилась внутри, словно сгусток чёрного дыма. Кричать, пока не опустошусь до полной немоты, пока не останется ничего. Но я сдерживалась. До дрожи в пальцах, до ломоты в челюсти, до последнего издыхания.
И вдруг — щелчок ручки, и дверь, словно повинуясь невидимой силе, распахнулась. В образовавшемся проёме, подобно застывшей статуе, замер Стас.
— Эль... — произнёс он тихо, осторожно, будто подходил к дикому зверю, что вот-вот может сорваться с цепи, сметая всё на своём пути. — Пожалуйста, дай мне всё объяснить. Моя хорошая, прошу тебя... выслушай меня.
Он не двигался, стоял на пороге, словно боялся, что ещё один неверный шаг — и всё рухнет окончательно, обратившись в пыль. В его глазах плескалось беспокойство, но уже не то, искреннее, каким оно было когда-то — а какое-то скомканное, запоздалое, словно недозрелый плод.
— Я тебя слушаю, — удивительно ровно ответила я, стерев с лица следы слёз, что всё ещё жгли кожу, и выпрямившись, словно стрела. Внутри же всё дрожало, готовое разлететься на мелкие осколки. Вдохнула глубоко, как перед прыжком в ледяную воду, зная, что отступать некуда. Настало время разговора, от которого не уйти, не спрятаться.
— Я… я не спал с ней, — начал он с напускной твёрдостью, входя и осторожно прикрывая за собой дверь, словно боясь, что любой резкий звук разрушит хрупкое равновесие. — Да, была дурацкая ситуация… я перепил тогда, на своём дне рождения, потеряв контроль над собой...
— И сделал себе подарок, — усмехнулась я холодно, вспоминая, как тогда, истощенная токсикозом, вырубилась в спальне, даже не дождавшись, когда разойдутся гости. А он остался... «отмечать».
— Нет! — резко перебил он, но почти сразу сбросил тон, словно осознав свою ошибку. — Нет, милая. Послушай. Я не знаю, что именно она там показывает и кому что говорит, но это не то, что ты думаешь, поверь мне. Малышка, я люблю тебя. Слышишь? Тебя. Тебя и нашу дочь, которая является смыслом моей жизни. Давай не будем всё ломать, крушить в одночасье. Ради одной ошибки… или, возможно, одной лжи, что отравляет наш мир. Не дай разрушить то, что мы с таким трудом построили, по кирпичику, из-за какой-то глупости, мимолетной и незначительной.
— Глупости?.. — переспросила я, ошеломлённо обернувшись к нему, будто он только что произнёс нечто за гранью разумного, нечто, что не укладывалось в голове. — Ты называешь глупостью то, как она на тебе скакала, будто на грёбаном механическом быке в парке развлечений, выставляя всё напоказ?
Стас вздрогнул от этих слов, словно от хлесткой пощечины, но, собравшись с духом, процедил почти по слогам:
— Ни-че-го не бы-ло, — и сделал шаг ко мне, осторожно, словно приближался к минному полю, каждый участок которого таил в себе невидимую угрозу.
— Не подходи, — я вскинула руку, отчётливо показывая: ни на сантиметр ближе, ни единого движения в мою сторону. — Не было, говоришь? — переспросила, вглядываясь в его лицо, пытаясь выловить хоть отблеск совести, хоть крохотную искорку раскаяния в его обманчивых глазах.
Он кивнул — уверенно, будто свято верил в свою правду, в ту ложь, которую так искусно выстраивал.
— То есть ты, Потапов, на полном серьезе сейчас утверждаешь, что у нас с гостями была коллективная галлюцинация, и там на видео не ты? И ты настолько в этом уверен, что готов поклясться?
Он вновь приблизился, уже почти умоляюще, и с мягкой, даже ласковой интонацией произнёс, его голос, казалось, обволакивал:
— Да, Эльчик. Я клянусь, что не спал с Ритой. Клянусь, чем хочешь. Я кроме тебя
