Поймать мотылька - Катерина Черенёва

— Ты больше не будешь от меня прятаться, — его губы нашли мои. Это снова был не поцелуй, а клеймо. Властный, короткий, не оставляющий сомнений в том, кто здесь главный.

Он целовал мою шею, ключицы, грудь. Его прикосновения были требовательными, почти грубыми, и моё тело отзывалось на них дрожью, в которой смешались страх и первобытное возбуждение. Это не имело ничего общего с нежностью. Это было чистое доминирование, демонстрация силы, которую я сама так отчаянно искала.

— Ты будешь чувствовать только то, что я тебе позволю, — прошептал он, его губы коснулись моего уха. — Ты будешь стонать, когда я прикажу. И кончать, когда я разрешу.

Он вошёл в меня. Без подготовки, одним мощным, глубоким толчком. Я вскрикнула — от неожиданности, от лёгкой боли, от остроты ощущения. Он замер, давая мне привыкнуть, а затем начал двигаться. Ритм был неистовым, почти животным, но при этом абсолютно контролируемым. Это была не потеря себя в страсти, а осознанное, методичное доведение меня до предела.

Я вцепилась в простыни. Мой разум отключился. Осталось только тело, которое послушно отзывалось на каждый его толчок. Я смотрела в его глаза, пытаясь прочесть в них хоть что-то, кроме этой ледяной решимости, и на мгновение, всего на одно мгновение, мне показалось, что я увидела там панику. Тень того же страха, что я видела в лифте. Словно он сам боялся того, что делает, и именно поэтому делал это с такой жестокой методичностью.

— Смотри на меня! — приказал он, когда я попыталась закрыть глаза. — Ты здесь. Со мной. Ты никуда не денешься.

Его рука легла мне на горло, не сжимая, но утверждая контроль. Другая рука нашла мой клитор, и его пальцы начали двигаться в том же безжалостном, точном ритме, что и его бёдра. Мир взорвался. Я была на грани.

— Нет, — прорычал он, заметив это. — Ещё не время.

Он чуть сбавил темп, не давая мне сорваться в пропасть, мучая, растягивая агонию.

— Проси, — приказал он.

— Что?.. — я не понимала, мой мозг плавился.

— Проси разрешения.

Слёзы текли по моим вискам. Это было высшее унижение и высшее освобождение. Я больше не отвечала ни за что.

Глава 20.1. Клетка на двоих

— Пожалуйста… разрешите… — вырвалось из меня вместе со стоном.

— Хорошая девочка.

Он ускорил движения, и я рухнула в бездну, сотрясаясь в судорогах. Мой крик утонул в его поцелуе. Он кончил почти сразу после меня, с глухим рыком, и на секунду его тело обмякло, придавив меня своим весом. В этот момент он был просто мужчиной. Уставшим. Уязвимым.

Но это продлилось лишь мгновение. Он тут же откатился, встал и, не глядя на меня, прошёл в ванную. Я слышала шум воды.

Когда он вернулся, на нём был халат. Он снова был непроницаем.

— Одевайся, — бросил он, доставая из шкафа свежее полотенце. — Я отвезу тебя домой.

И я поняла. Это и есть наши новые правила. Буря, подчинение, освобождение. А потом — снова стена. Его забота, завёрнутая в приказ. Его желание, прикрытое жестокостью. Я была его тайной, его грехом, его способом сбежать от самого себя. И я согласилась на эту роль. Потому что даже такая искалеченная, болезненная связь была лучше, чем пустота.

Днём же в офисе он снова становился холодным, отстранённым начальником. Между нами снова вырастала стена, но теперь она была другой. Она была невидимым соглашением. Правилами игры, которые он установил.

А потом я начала замечать странные вещи. Мелочи. Сбои в его идеально отлаженной системе безразличия.

Однажды в обеденный перерыв я, как обычно, жевала яблоко за своим столом, не собираясь никуда идти. Сил и аппетита не было. Он вышел из кабинета, молча прошёл мимо, а через минуту вернулся и положил на мой стол меню из ближайшего ресторана.

— Закажите себе обед, Верескова, — сказал он своим обычным ледяным тоном, глядя куда-то мне за плечо. — Мне греческий салат. Счёт на компанию.

Это был приказ. Формально — рабочее поручение. Но я понимала, что дело не в его салате. Он просто заставил меня поесть. Я заказала пасту, и когда курьер принёс заказ, я увидела, как он едва заметно кивнул, прежде чем скрыться в своём кабинете. После этого, очевидно, еду я едва смогла в себя запихнуть.

В другой раз, поздним вечером, он, как обычно, подвозил меня домой. На улице был мороз, а я в спешке выбежала из дома без шапки. В машине он резко затормозил у обочины, не доехав до моего подъезда буквально квартала.

— Что-то случилось? — испуганно спросила я.

Он не ответил. Он повернулся ко мне, и его взгляд был колючим и злым.

— Наденьте шапку, Верескова, — отчеканил он. — Она у вас в сумке. Я не собираюсь оплачивать вам больничный на следующей неделе из-за вашей глупости.

Это было грубо. Унизительно. Но я послушно достала шапку и натянула её на голову. А он смотрел, как я это делаю, и только потом снова тронулся с места.

Его забота всегда была завёрнута в оскорбление. Его внимание было приправлено ядом. Он никогда не говорил: «Ты замёрзла». Он говорил: «Из-за вашей глупости». Он не говорил: «Ты должна поесть». Он отдавал приказ, маскируя его под работу.

И я начала это расшифровывать. Я выросла в семье, где любовь и забота всегда выражались через контроль и критику. Молчаливое разочарование отца, когда я приносила четвёрку вместо пятёрки, было его способом сказать: «Я хочу, чтобы ты была лучшей». Мамины вечные причитания «что скажут люди» были её способом сказать: «Я боюсь за тебя, я хочу тебя защитить».

Я привыкла искать тепло под слоями льда. Искать скрытый смысл в жёстких словах.

И я находила его. Я убедила себя, что понимаю Глеба так, как никто другой. Я видела не его грубость, а его неловкую, неумелую попытку проявить заботу. Он был человеком, который не умеет по-другому. Его ранили в прошлом, и он боится быть мягким, боится показать свои истинные чувства. А я — та единственная, кто видит его настоящего. Скрытого под маской тирана.

Страх перед ним полностью исчез. На его место пришла странная, болезненная нежность. Я смотрела на его суровый профиль, когда он вёз меня домой, и думала не о том, какой он жестокий, а о том, что он снова позаботился, чтобы я не шла по тёмным улицам одна. Я слышала его уничижительный тон и думала о том, что за ним скрывается