Бывшая майора Столярова - Виктория Рогозина
— Знаете, Амина, — начал он, сложив пальцы перед собой, — я был откровенно опечален, когда вы пропали с радаров. Серьёзно. Вы были перспективной, узнаваемой. Вас уже начали обсуждать в кулуарах. А потом — тишина.
Амина, не отрывая взгляда от своей чашки, ответила уклончиво:
— Были причины. Личные.
— Я уважаю личное, — кивнул Дегтярев. — Но, знаете, всё в этой жизни имеет цену. И сейчас я хочу предложить вам возможность вернуться. Причём — не с нуля. У меня есть коллектив, проект, который уже раскручен. В него не хватает только вас. Вас — как сильного, красивого и узнаваемого акцента.
Евгений напрягся, но молчал. Амина медленно подняла на продюсера взгляд.
— Почему не взять «АрТу»? Ребята хорошие, талантливые. Играют с душой.
Анатолий вздохнул, не грубо, но честно:
— Потому что душа — это прекрасно, но не всегда продаётся. У «АрТы» маловато потенциала для широкой сцены. Я это говорю без злобы — просто как профессионал. А тот проект, в который я приглашаю вас, уже звучит, его крутят. И вы — были бы украшением. Лицом. Тем, что выделяет из десятков других.
Амина помолчала, потом ровно сказала:
— Мне нужно посмотреть контракт. Просто так я соглашаться не буду.
— Вот это я и называю деловым подходом, — с одобрением отозвался Дегтярев. — Дайте вашу электронную почту. Я пришлю всё сегодня же.
Амина достала телефон и быстро написала сообщение. Через несколько секунд у продюсера экран мигнул — пришло письмо. Он кивнул.
— Получил. Вы умница, Амина. Подумайте, посоветуйтесь. Я буду ждать ответа.
Он встал, аккуратно подтянул пиджак, кивнул обоим и, не оборачиваясь, вышел из кафе.
Некоторое время Амина и Евгений молчали. Только аромат кофе витал над столом. И в этой тишине казалось, что воздух чуть стал плотнее — от перемен, которые где-то уже начинались.
Амина повернулась к Столярову, сжала пальцы на чашке и собралась что-то сказать, как вдруг дверь кафе распахнулась с резким звоном колокольчика. Внутрь буквально вкатился Артём — запыхавшийся, с камерой через плечо и сияющей улыбкой на лице.
— Мама, ты была потрясающей! — громко заявил он, направляясь прямиком к её столику.
Амина с удивлением моргнула, посмотрела на сына, потом перевела взгляд на Столярова и сощурилась.
— Ах вы паршивцы… Это ваших рук дело! — прищурившись, произнесла она, но в голосе уже слышалась не злость, а скорее лёгкое возмущённое веселье.
Евгений спокойно сделал большой глоток кофе и промолчал. Артём пожал плечами, стараясь выглядеть невиноватым.
— Мимо проходил, мама. Честное слово. Просто случайно оказался со всей аппаратурой в центре Москвы в нужное время в нужном месте, — проговорил он с невинным видом, чем вызвал лёгкий смешок у официантки за соседним столиком.
— Поздно, — наконец подал голос Евгений. — Нас раскрыли.
Амина выдержала драматичную паузу, поджала губы, словно обдумывая наказание. Потом резко сорвалась с места, радостно пискнув, и сначала обняла Артёма — крепко, горячо, — потом бросилась к Евгению и с неожиданной для неё самой легкостью обвила руками его шею.
— Вы даже не представляете… Я ведь всегда мечтала о таком! — проговорила она, сияя. — Работать с крупным лейблом, играть вживую, слышать аплодисменты, чувствовать сцены под ногами…
Артём смотрел на мать и не мог наглядеться. Её глаза буквально светились — как в те старые времена, когда она репетировала по ночам, не замечая усталости. Он смотрел и чувствовал, что всё сделал правильно. Не ради лайков, не ради цифр. Ради этого — ради огня в её глазах.
И это было лучшей наградой.
Амина говорила много. Ее голос переливался, как солнечный свет на воде — то радостно звенел, то лился тепло и мягко. Она перескакивала с темы на тему: о том, как странно держать в руках чужую скрипку, как неожиданно легко было играть, как давно она не чувствовала себя на сцене настолько живой, как будто каждая клеточка её тела проснулась. Руки у нее все еще дрожали от адреналина, но взгляд был чистым и ясным, в нем горел внутренний огонь.
Столяров сидел напротив и чуть улыбался. Таинственно, сдержанно. Он смотрел на Амину и будто видел сразу две её версии: ту, из прошлого — молодую, дерзкую, влюблённую в музыку и в жизнь — и эту, сегодняшнюю, чуть уставшую, с мелкими морщинками в уголках глаз, но не менее прекрасную. Она снова стала собой. Искрящейся. Счастливой. Восхитительной.
Он сам себе задавал один и тот же вопрос: Как я тогда смог отпустить её? Как смог жить дальше, будто ничего не произошло? В груди сдавливало от невыносимого сожаления. Но тут же поднималась иная, крепкая, твердая мысль — теперь всё будет иначе. Они будут вместе. Он, она… и Артём.
Он перевёл взгляд на сына. Тот смотрел на мать с неподдельной любовью и уважением. И с оттенком грусти, скрытой за улыбкой. Артём знал. Всё понимал. Осуждал отца — пусть и молча. Евгений чувствовал эту стену между ними, холодок, который не растаял, несмотря на общее дело и один счастливый вечер.
Это больно. Но он не жаловался.
У него был план. Продуманный, аккуратный, медленно и верно набирающий обороты. Он не делился им ни с кем, потому что понимал: мужчину красят не слова, а действия. И пока Амина смеялась, пока её голос переливался в тёплой атмосфере кафе, Евгений Столяров сидел напротив, молча строя новый мир — для неё, для них. И этот раз он не собирался ничего упустить.
Смартфон завибрировал, прервав тихую, уютную атмосферу. Столяров бросил короткий взгляд на экран, нахмурился и быстро ответил. Он слушал молча, сжав губы в тонкую линию, взгляд его стал холоднее, сосредоточеннее. Когда на той стороне закончили говорить, он коротко бросил:
— Еду.
Он убрал телефон, выдохнул, повернулся к Амине. В глазах мелькнуло сожаление — он не хотел уходить именно сейчас, в этот редкий момент тепла, когда всё складывалось так, как он надеялся. Он подбирал слова, чтобы объясниться, но Амина подняла ладонь, останавливая его.
— Я всё понимаю, — мягко сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Работа. Ты ведь всегда был человеком, которого зовут, когда никто другой не справляется.
Он кивнул. Медленно достал из кармана второй комплект ключей и протянул ей.
— На всякий случай. Вечером приеду.
Амина взяла ключи с лёгкой улыбкой, и он ушёл — быстро, деловито, не оборачиваясь, потому что если бы обернулся, то,
