Реверс - Кейт Стюарт
Я цепляюсь за память и детали становятся резче.
— На ней только ожерелье. Кожа да кости, она явно на грани смерти. Такая маленькая. Такая хрупкая. Такая беспомощная. И слишком легко сделать вывод, что ее время почти вышло. — Я сглатываю. — И, господи…
Голос предательски дрожит, когда Истон делает шаг ближе.
— Прямо за ней сидит стервятник почти с нее размером. Его присутствие пугает, потому что ясно: он просто ждет. Ждет момента, чтобы разорвать ее.
Я замолкаю, отчаянно пытаясь удержать эмоции и не дать им вырваться наружу.
— В общем, фотографию опубликовали в The New York Times, и Картер получил за нее Пулитцеровскую премия. — Я делаю паузу. — Но единственный вопрос, который не давал мне покоя после этого снимка, был другим: что он сделал, чтобы защитить ее после того, как сделал снимок?
Раздражение всплывает вместе с воспоминанием о моей первой реакции и о противоречивых статьях, которые я тогда читала.
— И я была не одна. Вскоре и газета, и сам Кевин оказались под огнем критики, всех волновала судьба ребенка и то, что он сделал для нее лично после съёмки. Понимаешь, по стандартам профессии, Картер сделал свою работу: показал правду мощным кадром, привлек внимание к голоду. Но то, что было после, — совсем другой разговор.
Образ снова вспыхивает в голове, навсегда выжженный в памяти.
— По-моему, не должно было быть никакой путаницы вокруг того, что произошло после съемки. В одном из отчетов говорилось, что он стоял возле самолета, используя длиннофокусный объектив и просто не имел возможности помочь. — Я качаю головой. — Оправдание, которое я сочла непростительным. Как вообще можно уйти от умирающего ребенка, которого вот-вот растерзает птица?
Я закрываю глаза, чувствуя отвращение.
— Более того, судьбу этого истощенного ребенка, который, как выяснилось позже, оказался мальчиком, расследовала уже совсем другая группа людей, и произошло это после публикации снимка. Поначалу отчеты противоречили друг другу так сильно, что за фактами было почти невозможно уследить.
Тишина тянется несколько секунд, прежде чем Истон всё-таки нарушает ее.
— Что с ним случилось?
— Он не умер в тот день. По словам самого Кевина, он прогнал птицу, и «девочка» сумела добраться до лагеря, где раздавали еду. — Я делаю вдох. — Но знаешь, что до сих пор приводит меня в ярость? Кевин получил высшую награду за этот снимок и ни разу не попытался сам узнать, что с ней стало дальше. Этим занялись другие и именно общественная обеспокоенность, и критика за то, что он не знал судьбы ребенка после съемки, стали для меня поворотным моментом. Именно тогда я окончательно поняла, каким искателем правды и журналистом хочу быть. И что я никогда не стану Кевином Картером.
Я перевожу взгляд на Истона.
— И стервятником я тоже не буду.
Его взгляд впивается в мой.
— И кормить их тоже. Если ты больше ничего не хочешь понять или знать, просто знай хотя бы это обо мне.
Я снова смотрю на скульптуру.
— Но в этом и коварство восприятия. Сначала я ненавидела Кевина за бездействие, за расплывчатые отчеты о том, что было потом, и легко поддалась негативному мнению о его суждениях и характере пока не узнала, что всего через несколько месяцев он покончил с собой из-за депрессии.
Я делаю паузу.
— Стало ясно, что его работа воздействовала на него куда сильнее, чем можно было представить. Эмпатия, рожденная тем, что он слишком много видел за свою карьеру, нанесла серьезный удар по его психическому состоянию.
— В предсмертной записке он написал, что больше не может выносить объем боли в этом мире, — продолжаю я. — Думаю, травля, обрушившаяся на него после того снимка, тоже сыграла свою роль. И хотя фотографию сделали почти за два десятилетия до моего рождения, я была ничуть не лучше остальных — так же поспешно осудила его, как и все.
Я делаю паузу, подбирая слова.
— Может, он действительно солгал, пытаясь сохранить лицо. А может, за годы работы он увидел столько боли, что в тот момент просто не мог вмешаться, был слишком занят тем, чтобы найти хоть какую-то причину продолжать жить. Возможно, он узнал в том ребенке самого себя. И тогда стервятниками стали уже те, кто его осуждал.
Я пожимаю плечами.
— Именно тогда я и зациклилась на том, чтобы докапываться до всей истории целиком, собирать все факты, прежде чем выпускать любой материал о людях. Печально, но его самоубийство даже не упоминается в некоторых статьях. И я нисколько не сомневаюсь, потому что людям проще назначить кого-то злодеем, и продолжать видеть его таким в мире, в котором мы живем.
Я снова смотрю на скульптуру.
— В тот день, когда я прочитала о самоубийстве Кевина Картера, я впервые по-настоящему поняла, какую силу имеет медиа и какой урон может нанести неполная или предвзятая история. И даже сейчас мне кажется, что мы так никогда и не узнаем всех фактов или всей правды той истории.
— Хотя может моя теория ошибочна.
Слегка наклонив голову, Истон словно взвешивает мои слова.
— Истон, скажи мне, почему ты так упираешься и не хочешь давать интервью для того, на что сам же подписываешься?
Он снова переводит взгляд на инсталляцию. Между нами повисает выжидающая тишина, но потом он всё-таки удивляет меня, заговорив:
— Максимум, что я могу дать кому-то, — это моя музыка. Этого уже более чем достаточно. Это слишком личное.
— Но так ты будто лишаешь себя человеческого лица.
— Я не хочу быть настоящим для них. Что бы я ни сделал, меня всё равно распнут, и ты меня в этом не переубедишь. Я хочу… — он обрывает себя. — Нет. Я должен оставить хоть что-то для себя и для тех, кто рядом со мной.
— А если твоя музыка вдохновит людей настолько, что они захотят узнать о тебе больше?
— Тогда они будут откликаться на музыку. На мои чувства, мой опыт, может быть, на мои взгляды или убеждения в тот момент, когда я это писал. Но я не хочу, чтобы от меня ждали невозможного. Я хочу иметь право ошибаться и меняться — как все. Так что нет, я ни на что не подписываюсь. Я просто делюсь своей музыкой. И всё. Больше мне от этого ничего не нужно.
Он смотрит на меня, и его голос звучит тяжело.
— Я не для этого создан, Натали. Создавать и играть — единственное, что дается мне естественно и что можно назвать талантом. Но вся эта история со славой
