Реверс - Кейт Стюарт

— Нет! — рычит Дэймон, и мы обе подпрыгиваем. — Я в порядке, детка, смотри. — Он растягивает самую жуткую улыбку на свете. — Клянусь.

Из меня вырывается истерический смешок, но почти сразу его глушит сочувствие. Дэймон редко позволяет себе так низко опускать защиту. И почти никогда не теряет контроль. А сейчас он заметно пошатнулся и это видно невооруженным глазом.

Я была такой же рядом с Истоном?

Думали ли мы с Истоном, что так хорошо скрываем свое притяжение и привязанность?

Джоэл это видел. И он совсем не скрывал, что видел. Если задуматься, я легко вспоминаю, как он десятки раз переводил взгляд с одного из нас на другого — наверняка не раз удерживаясь от желания просто столкнуть нас лбами.

Возможно, чтобы по-настоящему распознать любовь, которая крадет душу, ее нужно сначала найти. А чтобы понять, что она стоит любой цены — потерять.

Я всё еще жду окончательный счет.

Но, похоже, это тот самый «подарок», который продолжает преподносить себя снова и снова.

— Может, сначала поужинаем? — предлагает Холли, переводя взгляд с одного на другого.

— Я сегодня заказываю еду в номер, — говорю я, игнорируя умоляющий взгляд Дэймона. Он сам открыл этот ящик. Ему и разбираться. — Я почти уверена, что к ужину у меня будет жуткое похмелье.

— Ну разве пить днем, не лучший признак отпуска? — радостно вставляет Холли.

Когда напряжение сгущается, она сжимает руку Дэймона и легко целует его в костяшки пальцев.

— Поспи здесь. Я тебя не видела уже недели три. Ты слишком много работаешь. Я буду говорить тихо.

Он улыбается ей с искренним обожанием.

— Это невозможно.

— Тебе нравится мой рот, — поддразнивает она.

— Да, нравится, — отвечает он и быстро целует ее в висок.

— Люблю тебя, — легко говорит она.

— И я тебя люблю, — мягко отвечает он, задерживая на ней взгляд. Потом они оба поворачиваются ко мне. — Люблю тебя, — добавляет он уже как бы между прочим.

— Люблю тебя, — отвечаю я тоном, который скорее означает: давай, дружище, возьми паузу, подумай. — Напиши мне, если что.

— Зачем? У него же есть я, — гордо заявляет она.

Дэймон уже собирается уйти, а я раздумываю, не признаться ли во всем, когда Холли вдруг наклоняется ко мне.

— Ты думаешь, он нас слышал? — шепотом спрашивает она, широко раскрыв глаза. Дэймон снова замирает за пределами кабаны. Он зашел слишком далеко, а значит, и я тоже.

— А это было бы так уж плохо?

— Абсолютно, — паникует она. — Господи, а если слышал?

— Не знаю, милая. Может, и слышал.

— Я бы умерла. Всё, Иисусе, включаем режим тотального отрицания.

— Ты и так в нем не первый год, — замечаю я.

— Я в отпуске. В Мексику не ездят, чтобы, черт возьми, разбивать себе сердце.

— Он, скорее всего, ничего не слышал. Я бы заметила.

Мяч на твоей стороне, Дэймон. Пожалуйста, не урони его.

— Слава богу, — выдыхает Холли.

Во мне всё кричит, чтобы она обратила внимание, чтобы увидела: ее жизнь вот-вот радикально изменится. Дэймон наконец уходит, а я снова опускаю солнцезащитные очки. Радость за нее незаметно превращается в зависть, глаза наполняются влагой.

На прошлой неделе со мной всё было нормально. Ну… почти нормально. И неделей раньше. И еще неделей раньше. Примерно месяц назад я начала понемногу свыкаться с жизнью после развода с любовью всей моей жизни.

Прошли месяцы. Если быть честной, больше года скорби с того блаженного времени в Седоне. Я горевала в три раза дольше, чем мне довелось его любить.

Еще на прошлой неделе я просто жила дальше, держалась на плаву, зарывалась в чужие истории, чужие жизни, заголовки. А теперь я в отпуске мечты с лучшими друзьями, сразу после карьерного достижения, к которому шла всю свою взрослую жизнь.

И вдруг меня накрывает осознание.

Будущее, за которое я так отчаянно боролась, пугающе похоже на компромисс. И если это правда, то у меня будто не остается цели — кроме как вернуться к своему столу и работе. Но, наверное, этого должно быть достаточно. По крайней мере, до тех пор, пока я снова не смогу влюбиться.

Должно быть достаточно.

Я всё так же люблю быть журналистом. Это факт. Я люблю писать. Люблю быть редактором. Люблю работать с отцом.

Это не изменилось.

— Ты притихла, — говорит Холли, когда я прижимаю полотенце к лицу.

На тебя просто нахлынул сентиментальный момент. Из-за того, что ты только что увидела. Это их время, соберись, солдат.

— Я просто отдыхаю, — отвечаю я. — Жарко.

— Ты правда попросила Дэймона быть моим «напарником»? Серьезно?

Я смотрю на лучшую подругу, и в голове вспыхивают годы их общей истории.

Макс Саттон, разбивший ей сердце, когда ей было шестнадцать. Дэймон, появившийся тогда, когда я утешала ее, с пиццей и ее любимыми капкейками из местной пекарни.

Дэймон, несущий ее через наше пастбище, когда она повредила колено, неудачно соскочив с Перси. Потухший взгляд Дэймона, когда она призналась, что влюблена, на нашем первом курсе в ТУ. И тот же самый жест шесть месяцев спустя — снова пицца и вдвое больше капкейков, когда всё закончилось. Плохо. Холли, держащая Дэймона за руку на похоронах его бабушки. Не отпускающая ни на секунду, пока он горевал — открыто, сломленно, как никогда раньше.

— Холли, — тихо говорю я.

— Да, милая?

— Я тебя люблю, — говорю я с дрожащей улыбкой, пока в груди всё еще жжет. — Я так рада, что ты здесь.

— Ты шутишь? Я бы ни за что такое не пропустила. Все твои мечты сбылись. Я так тобой горжусь. Может, это и было вопросом времени, но мы все — включая дядю Нейта — знаем, что ты заслужила эту газету.

— Спасибо. Мне было важно это услышать.

— Милая, ты пахала ради этого. Ты всем покажешь, на что способна!

Мы чокаемся бокалами, и я заставляю себя вернуться в настоящий момент, вспоминая фразу, которую вроде как взяла себе за девиз: «Не ищи счастье там, где ты его потеряла».

Но я не потеряла свое счастье в Истоне Крауне. Я потеряла его в тот момент, когда потеряла Истона Крауна.

И всё же именно воспоминания о любви к нему не дают мне двигаться дальше. Иронично, но сейчас, сидя здесь и празднуя собственные достижения, я понимаю: мой прогресс сильно хромает, потому что внутри я так и не сдвинулась с места.

Потому что не могу.

Потому что я развелась с мужчиной, который любил меня с такой яростью и такой полнотой, что, возможно, сломала в нем ту часть, которая вообще была способна довериться настолько, чтобы полюбить снова.