Бывшая майора Столярова - Виктория Рогозина

— Войдите, — донёсся приглушённый голос изнутри.

Парень толкнул дверь и вошёл.

Майор Столяров сидел за своим рабочим местом, с телефоном у уха. Он сразу повернулся к Артёму, посмотрел, кивнул в сторону одного из стульев напротив и вернулся к разговору.

— Да, жду резолюцию. По электронной. Если не будет — я подпишу сам. Всё, заканчиваем.

Женя завершил разговор, отложил трубку и откинулся в кресле, наблюдая за подростком с прищуром.

— Надеюсь, ты не с глупостями. Я, знаешь ли, не из тех, кто любит пустую болтовню.

Артём сел, сцепил пальцы и окинул взглядом кабинет. Просторно. Рационально. Уютно по-военному.

Большой стол — не для одного, значит, тут собираются на совещания. Личные вещи — минимум. Но в кресле у окна — уютная непринуждённость: кружка, книга, пара распечаток. Отдельный стол Евгения с монитором, аккуратно свернутыми проводами и стопкой дел. Шкафы у стен, уставленные папками. Одна была приоткрыта — мелькнули корешки с буквами и кодами. Всё системно. Всё под контролем.

— Не с глупостями, — спокойно произнёс Артём, возвращаясь взглядом к мужчине. — Речь про Амину.

Женя молча выпрямился, положил руки на стол, соединив пальцы. В лице появилась та самая серьёзность, от которой собеседники обычно сбивались. Но Артём не отвёл глаз.

— Я весь во внимании, — произнёс Столяров ровно, почти тихо.

Глава 20

Виталий обнял её крепко, почти болезненно. Его ладони не просто прижимали — вдавливали в объятия, будто он боялся, что она может исчезнуть, если хоть на секунду ослабит хватку. Его дыхание было горячим, сбивчивым, он жадно ловил губами её щёку, висок, лоб, словно надеясь затереть боль прежних слов.

— Я тебя люблю, Амина… — почти простонал он. — Я идиот, я оступился, но теперь всё будет по-другому. Клянусь. Я не отдам тебя никому, слышишь? Никогда! Ты — моё. Моё. Я всё для тебя сделаю. Всё, что хочешь…

Он говорил быстро, захлёбываясь обещаниями. Голос дрожал, но не от слёз — от страха. Он обнимал, целовал, гладил по спине, по бокам, по талии, его ладони скользили по её телу с прежней жадностью. Словно хотел убедиться: она всё ещё здесь, принадлежит ему. Не ушла. Не выскользнула из-под контроля.

Амина не отвечала. Она стояла, словно вырезанная из камня, позволяя себе быть в этих объятиях, не потому что хотела — потому что не знала, как вырваться. Её руки были поникшими, глаза — стеклянными, дыхание ровным, но тяжёлым. Она слышала каждое его слово, но они не проникали внутрь. Словно прошитые иглой — касаются кожи, но не достают до сердца.

— Ты купишь мне скрипку, — глухо произнесла она.

Не требование. Не просьба. Слово-пробник. Щуп. Капля в воду, чтобы посмотреть — пойдёт ли кругами.

Виталий чуть отстранился, заглядывая ей в глаза с сияющей искренностью:

— Самую лучшую! Какую хочешь! Хочешь итальянскую — купим в Риме! Хочешь — мастеровую, ручную работу, с автографом… да хоть Страдивари! Я привезу! Обещаю, слышишь? Обещаю. Любой каприз. Ты только не уходи. Только не бросай меня…

Он снова притянул её к себе, уже сильнее, поцелуи стали жаднее, прикосновения — плотнее, почти хищными. Он нашёптывал о путешествиях, домах у моря, бриллиантах, как в кино. О счастье, которое он ей подарит. О том, как он изменится.

Амина слушала. И молчала.

Но внутри неё что-то дёрнулось. Не чувство, не страх. Мысль.

Он уже обещал. Много раз. После первого шлепка — что это случайность. После срыва — что это нервы. После сцены — что это любовь.

Он разбил её скрипку. Разбил её душу — в том самом предмете, который она хранила, как часть себя. И ни на секунду не пожалел. Не попросил прощения за это — только пообещал «купить другую». Как будто чувства можно заменить. Как будто память можно стереть.

Тело Амины откликалось — оно ещё помнило, как когда-то хотело этих объятий. Но душа молчала. Внутри неё всё было затоплено чем-то вязким — тишиной, в которой эхом отдавалась одна мысль: я больше не верю.

Она чувствовала, как в ней что-то увядает, как голос внутри слабеет. И вдруг — ясно поняла: он боится не потерять её — он боится потерять контроль.

Амина закрыла глаза.

Не потому что наслаждалась моментом.

А потому что на секунду не могла смотреть на него — и не чувствовать отвращения к самой себе за то, что стояла, молчала, позволяла.

«Я не вещь… Я не обязанность… Я не функция», — медленно поднимались в ней слова, рвались к горлу. Но она пока молчала. Потому что боялась — если скажет вслух, пути назад не будет.

А, может, это и к лучшему.

…Виталий подошёл к ней почти ласково, мягко обнял за плечи, чуть склоняя голову, как будто опасался спугнуть. Его голос стал тише, ровнее:

— Давай, милая, прими ванну. Расслабься. Я всё устрою.

Амина едва заметно кивнула. Ни слова, ни взгляда — только послушное движение, как у человека, идущего по инерции.

Горячая вода обволакивала тело, пар с нежным запахом лаванды поднимался к потолку, а пена ложилась мягкими белыми хлопьями на плечи и руки. В ванной было тихо. Слишком тихо, чтобы заглушить мысли. Амина закрыла глаза. И позволила себе не думать — хотя бы на несколько минут. Просто лежать в воде. Просто быть.

Тем временем Виталий метался по кухне. Он уже заказал ужин из дорогого ресторана — их любимое ризотто с морепродуктами, салат с грушей и орехами, бутылку вина. Расставил приборы, достал из серванта свечи, зажёг их, даже приглушил свет. Всё должно быть красиво. Идеально. Чтобы она передумала. Чтобы простила. Чтобы снова стала его.

Амина появилась на кухне спустя сорок минут. Она была босая, в длинном чёрном шёлковом платье-комбинации с кружевной отделкой по вырезу, поверх — мягкий, струящийся халат с широкими рукавами. Образ был почти театральный — чёрный шёлк подчеркивал бледную кожу, изящные ключицы, тонкую линию шеи. В этой тишине она казалась призраком.

— Вот это я понимаю — богиня, — с восхищением выдохнул Виталий, подбегая к ней. — Садись, милая, я всё накрыл.

Она молча села за стол. Аккуратно, без лишних движений, словно боялась потревожить невидимую границу между собой и этим домом.

Он говорил много — о ресторане, о работе, о каких-то планах. Шутил, смеялся, вспоминал «как раньше», и даже как бы между делом ввернул пару теплых фраз о том, как ей идёт чёрное.

Амина ела молча. Маленькими кусочками. Неторопливо. Ровно настолько, чтобы не казаться