Жестокий наследник - Ана Уэст
— Нет, — говорит он, и это первое слово, которое я слышу, а не чувствую.
Оно звучит резко и властно, как приказ, и обычно я бы воспротивилась такому. Но в этот момент я испытываю облегчение, и мои плечи опускаются, когда я расслабляюсь в его объятиях. Я слишком устала, чтобы сопротивляться, хотя его руки крепко сжимают меня, это не так неприятно, как те верёвки. Он мог бы раздавить меня прямо сейчас, но мне всё равно будет тепло и уютно.
Пока мы едем, его сильные бёдра, которые были подобны камню подо мной, начинают расслабляться, напряжение покидает его тело. Быстрое движение его груди замедляется, и когда он издаёт глубокий вздох, кажется, что он сдерживал его очень долго. И всё же, когда его тело обвивается вокруг меня, его крепкие руки остаются железными и защищающими.
— Кара, проснись.
Глубокий, тёплый голос Киллиана проникает в мою душу, а его губы слегка касаются мочки моего уха, вырывая меня из дремоты, которую я даже не заметила. Я зеваю и потягиваюсь, прислонившись к нему, и смотрю в окно на незнакомое здание.
На этот раз, когда я пытаюсь встать с колен Киллиана, он позволяет мне это сделать, но только для того, чтобы открыть дверь и самому выйти из машины.
— Что это за место? — Спрашиваю я, ковыляя по гравийной дорожке и следуя за ним к простой дубовой двери. Сам дом выглядит не слишком роскошно: это небольшое белое здание с арочными окнами по обе стороны от двери и деревянным крыльцом, вокруг которого растут разные растения.
— Это безопасный дом, — отвечает Киллиан, отпирая дверь. Я оглядываюсь на машину и вижу, что Арчер прислонился к ней, разговаривая по телефону, а затем Киллиан прижимает руку к моей пояснице и ведёт меня внутрь.
Входная дверь сделана из тёмного дуба, на полу лежит чёрный ковёр. Справа от меня – дверной проём и лестница, ведущая наверх, а слева – коридор с двумя дверями и аркой в конце. Он меньше и не выглядит роскошным, но, когда Киллиан ведёт меня к лестнице, я замечаю золотую отделку на люстре над дверью. Роскошно, но сдержанно, думаю я про себя.
— Мы будем жить здесь? — Спрашиваю я, поднимаясь по лестнице. Киллиан идёт за мной так близко, что тепло, исходящее от его тела, согревает мою спину.
— Да, — коротко отвечает он напряжённым голосом. — Моя квартира разрушена. Разрушена этими ублюдками и… и запятнана тем, что произошло. Я никогда туда не вернусь. — Когда он проходит мимо меня, я замечаю мрачную тень на его лице, и чувство вины остро пронзает меня. Это я виновата в том, что его дом разрушен. Это сделали мои охранники.
— Прости, — бормочу я, но он не отвечает.
Он ведёт меня в спальню с тёмно-шоколадными стенами, большими эркерами, занавешенными чёрными шторами, и большой кроватью с балдахином, застеленной тёмно-красным покрывалом. Вдоль одной из стен стоит дубовая мебель, и в комнате царит тёплая, почти интимная атмосфера. Мы подходим к причудливой ванной комнате и останавливаемся. Справа от меня висит зеркало, под которым находится раковина в деревенском стиле, но краны сверкают золотом, что намекает на их дороговизну. Унитаз окрашен в розовый цвет, прямо над ним расположено большое окно из матового стекла, занавешенное простой сетчатой занавеской. Слева от меня находится большая душевая кабина, стены которой выложены плиткой светло-розового цвета.
Киллиан смотрит на меня суровым взглядом, от которого моё сердце подпрыгивает к горлу и бьётся так сильно, что я не могу заставить себя открыть рот. Его одежда испачкана кровью, и, когда он подходит ко мне, я замечаю раны и синяки на костяшках его пальцев. Он похож на слишком большую пружину, засунутую в слишком маленький костюм, готовую в любой момент сорваться с места.
И всё же, когда его пальцы наконец соприкасаются, в его прикосновении чувствуется нежность. Он проводит рукой по синякам на моём предплечье, затем поднимает руку, обхватывает мою щёку и нежно проводит большим пальцем по рассечённой нижней губе. Я удивляюсь, что не чувствую боли. Он проводит пальцем до линии роста волос, а затем по волосам, нащупывая небольшую шишку от удара. Даже это прикосновение не причиняет мне боли.
И чем ближе он подходит, тем сильнее моя кожа наполняется энергией. Словно искры полетят, как только он разожжёт пламя.
— Как ты себя чувствуешь? Тебе нужно обратиться к врачу? — Спрашивает он, снова подходя ко мне, и я качаю головой.
Прежде чем я успеваю что-то сказать, он отводит мои руки от тела и хватает меня за край футболки, приподнимая её. Несмотря на нежность его действий, энергия, исходящая от него, кажется мне почти невыносимой, и я резко отталкиваю его руки и делаю шаг назад.
— Что, чёрт возьми, ты делаешь?
— Я пытаюсь помочь тебе, — спокойно отвечает Киллиан, но я вижу, как в его глазах разгорается раздражение.
— Мне не нужна твоя помощь в раздевании. Я не сломлена, — огрызаюсь я. Я не знаю, откуда взялся этот всплеск враждебности, особенно с учётом того, что именно Киллиан вытащил меня оттуда и привёл в безопасное место.
Это не его вина, но мне нужна отдушина, пока это не сожгло меня изнутри.
— Убирайся! — Огрызаюсь я, и нежность на лице Киллиана исчезает. Он мгновенно напрягается, и я вижу, как напрягаются мышцы у него на плечах.
— Кара... — пытается он, но я обрываю его.
— Убирайся! — Я снова кричу, на этот раз у меня щиплет в глазах, а к горлу подкатывает ком.
— Знаешь, Кара, — говорит Киллиан, и в его голосе снова слышится та резкость, к которой я так привыкла. — Тебе нужно быть осторожной. Твой отец теряет контроль, а людей, которым можно доверять, становится всё меньше. Если ты не будешь осторожна, то останешься совсем одна, и никому не будет до тебя дела.
Я делаю шаг вперёд, вытягиваю руки и сильно толкаю его в грудь. Он отшатывается, и я снова толкаю его, а затем с криком захлопываю дверь ванной у него перед носом.
Тишина. Он оставляет меня наедине с моими страданиями.
Он говорит такую болезненную правду: ирландцы терпят крах, мой отец теряет позиции, и я
