Стигма - Эрин Дум
– А ваши родители… где они?
Андрас вскинул голову. Его лицо потемнело, стало холодным, словно его засыпал снег. Острый взгляд метнулся ко мне и пригвоздил к месту.
– Что ты пытаешься делать?
От его тона мне стало очень больно, словно в сердце воткнули железный штырь.
– Ничего.
– Ничего? – снова пронзил он меня ядовитой стрелой взгляда – того самого взгляда, который заострял улыбку на его губах и ожесточал и без того суровые черты его характера.
Он двинулся на меня, словно крадущийся зверь, готовый к прыжку, и я резко выпрямилась, как марионетка, которую потянули за невидимые ниточки, привязанные к костям.
– Это после разговора с Сабин ты так осмелела? – Он наклонил лицо, впиваясь в меня взглядом. – Кстати, если помнишь, ты тогда дала мне пощечину.
Я старалась не обращать внимания на то, что расстояние между нами неумолимо сокращалось, но мне стало очень неспокойно.
– Нет, Сабин тут ни при чем.
– Тогда в чем дело?
– Я просто… задала вопрос, и все.
Его тень поглотила меня. Его запах окутал меня, вызвав дрожь в позвоночнике. Я почувствовала, как он коснулся моих колен. Подойдя так близко, он окружил мою душу колючими зарослями ежевики, наполнил ее головокружительным ароматом и заставил ее содрогаться от ударов сердца, которые глухо отдавались у меня в пятках.
– Мне больше нравится, когда ты на меня кричишь, – прошептал он, отравляя сладким ядом воздух между нами, – по крайней мере, тогда я знаю, что ты не пытаешься мной манипулировать.
– Я не пытаюсь тобой манипулировать, – ответила я, задетая его словами, а затем примирительно, понизив голос, произнесла: – Может быть… – Что «может быть»? – Может быть… я просто… – я сглотнула, чувствуя, что у меня пересыхает во рту, – …пытаюсь тебя узнать.
От собственных слов у меня, наверное, снова подскочила температура.
В груди жгло, щеки вспыхнули, сердце сжалось со скрипом, как ржавая пружина.
Андрас впился в меня таким властным взглядом, что моя душа закипела от ярости. Покраснев, я слегка опустила подбородок, не сводя с него глаз, и волна раскаленных эмоций вспыхнула во мне, как огонь. Его радужки высекали искры одну за другой с такой жестокой настойчивостью, что я чуть ли не умоляла его глазами дать мне передышку.
– Зачем?
– Потому что… – начала я и замолкла, нахмурившись; щеки горели, как маленькие угольки.
Потому что иногда я могу быть жалкой. Жалкой и безрассудной.
Говорю не то, что думаю, выражаю эмоции, которых не чувствую, изливаю на мир гнев и неуверенность, не зная, как еще от них избавиться.
И может быть… может быть, ты такой же.
Ты надеваешь на себя маску неприступную, чтобы никто не посмел к тебе приблизиться.
Может, в твоих глазах нет места для печали, но в них светится страдание, когда ты думаешь, что тебя никто не видит.
Я не хочу смотреть на тебя и видеть себя.
Я хочу смотреть на тебя и знать, что ты, как и я, осознанно выбрал одиночество, потому что это именно то, чего ты хочешь.
– Потому что я знаю, каково это – отдаться боли и слиться с ней в неразделимое целое.
Мой шепот затерялся между нами, тонкий, как шелк. Андрас стоял против света, и радужки на его затененном лице мерцали серебряным блеском, завораживая.
В моем дыхании вибрировал слабый пульс. Я почувствовала, как что-то нежное ласкает мою кожу, делая ее мягкой и теплой.
Мой взгляд скользнул по его лицу. Этот рот, всегда готовый растягиваться в ухмылке, обнажать зубы в маниакальном желании проглотить мир. Его губы, которые целовали меня – жадно, настойчиво, яростно, страстно.
Он накрыл мои губы своим ядовитым бархатом так стремительно и таким горячим было его дыхание, поднявшее бурю в моем сердце, что я забыла, на каком я свете, и небо надо мной раскололось надвое. И тепло его сильных рук пробралось к моему сердцу и растеклось по нему горячим воском.
Я приоткрыла губы. Затем повела взглядом выше по лицу и встретилась с его глазами.
Они смотрели на меня, как на прекрасный хаос, и его подбородок напрягся, зубы с силой стиснули зубочистку, словно Андрас заставлял себя не прикасаться ко мне, не дышать мною, не поддаваться безумному зову, который непостижимым образом притягивал нас друг к другу…
Хрустальную тишину между нами разбил звук – глухой стук, мягкий и настойчивый, звук падающей на пол тяжелой сумки.
Я повернулась к двери и заметила держащую ее бледную руку, которая словно тянулась из глубокой пропасти.
А потом увидела стоявшую в дверях фигуру, и от узнавания у меня закружилась голова. Мне показалось, что все мое нутро сейчас вывернется наизнанку.
Я пошатнулась, пронзенная острой болью, сползла со стула, одеяло соскользнуло на пол.
Реальность обрушилась на меня со всей яростью, едва не заставив выгнуть спину. Все внутри меня напряглось, словно в приступе тошноты.
С широко открытыми глазами, с кровью, стучащей в висках, и с колючей проволокой вокруг сердца я смотрела в ультрамариновые глаза женщины передо мной и видела призрака, который преследовал меня в кошмарах каждую ночь.
Он стоял сейчас там, в дверях, уставившись на меня. Иллюзия, от которой не было спасения.
– Мирея… – прошептал ее голос.
И я почувствовала, как он разрывает мне грудь. Убивает меня и ласково хоронит.
Это была она – источник радости и краеугольный камень печали; суть каждого воспоминания и горечь каждого раскаяния.
Она – это все, что у меня было. Все, что у меня осталось.
Благодаря ей любовь для меня – это шрам на коже.
На пороге стояла мама.
19. Повелительница чудес
Истинная боль познается в любви.
Все начинается с боли… или с любви, если только это не то же самое.
Мне хотелось бы думать, что именно любовь толкнула ее в губительную пропасть, в которую следом рухнула и я. Но правда в том, что мир не щадит никого. Жизнь разрывает на части всех без разбора. И не всем хватает мужества снова собрать себя по кусочкам.
Моя родословная представляет собой любопытное соединение разных культур.
Прабабушка была колумбийкой. Прадедушка, американец Пол Викандер, – наполовину датчанином и занимался импортом. Он познакомился с ней в баре в нью-йоркском Куинсе и сразу влюбился.
Их единственный сын – мой дед – унаследовал от него типичные для датчан светлые волосы и голубые глаза; моя мама, Лорен, в свою очередь, взяла от
