От любви до пепла - Анель Ромазова
Если существует переливание эмоций через телесный контакт, то его эмоция — это любовь.
Очень хочу обернуться и посмотреть в его глаза, но боюсь испортить момент. По той же причине не рушу эфемерность ни единым звуком.
— Ты будешь хорошей мамой...мама. мамочка, — почему то слово расползается. Летит в воздухе и отдается с акустикой по периферии. Затем и вовсе трансформируется в многократное эхо.
— Мама... — голос меняется от мужского тембра до тревожного детского.
Мамочка. мама..
Оборачиваюсь, чтобы поймать ускользающую картинку, но передо мной черная бездна глазниц веселого Роджера. Темнота тянет меня на поверхность. Прокрутив в сером облаке, выбрасывает из света в реальность. Отчего — то ощущаю горькое послевкусие и настороженность.
Сердце тарахтит. Учащенное дыхание.
Все это мутит рассудок, далеко не сразу определяю причины беспокойства. Тревога крадется по задворкам души. Почему физиология бьет боевой клич? Мне не ясно.
Инстинктивно прикрываю все еще плоский живот и поднимаю тяжелые веки. Вот тогда прихожу к пониманию, что это нелепый сон.
Мне лишь приснилась беременность. Спускаю затяжной выдох. Все я в норме. И мой мир, к сожалению, не так безопасен.
Тело ужасно затекло в неудобной позе. Осадок от сновидения тяжким грузом давит под ребра. Отнекиваюсь от нехорошего предчувствия. Убеждаю себя — наглотавшись впечатлений, подсознание выкинет что угодно. Не в нашей власти им управлять.
Отлепляюсь от прикроватной тумбочки. Прихожу в сознание окончательно и понимаю, что задремала на полу.
— Мамочка, проснись, — Ванькины теплые ладошки скользят у меня по лицу.
— Я проснулась, — разминаю позвоночник и понимаюсь с пола. Пересаживаюсь на кровать. Чмокаю поочередно румяные щечки. Вглядываюсь в полусонные серые глазки. — Привет. Я соскучилась по тебе.
Боже, едва фраза покидает пределы моего рта, слезы наворачиваются. Себе удивляюсь, как пережила тоску и разлуку с самым родным, с самым дорогим моим человечком. Вот это значительная боль, а все что кроме — не важно. Перетерпи, и рассосется. Рабочая мантра, и не раз мной проверена.
Смотрю на него, и удержать многочисленные приливы материнских чувств — крайне сложно. Вся в нем растворяюсь без остатка. Характерное подрагивание нижней губки, и Ванька вот — вот расплачется.
— Ваня плакал без мамы, — сразу озвучивает мои опасения, поджимает трясущиеся губки. Я, в не меньшей степени, креплюсь, чтобы не развести мокрые дела, от которых будет лишь хуже.
Сменяю тактику, дабы рассмешить.
Набираю в рот воздуха и вдуваю в мягкое пузко. Ванька заразительно хохочет. Сгибается пополам и маленькой коалой виснет у меня на шее.
— Кто мой сладкий арбузик, кто же… кто… — целунькаю, куда придется. Шейку, плечики. Утапливаю лицо в мягкие волосики, источающие аромат детского шампуня. Ваньке скоро семь, но мне до сих пор кажется, что он, как младенец, пахнет молочком.
— Ваня арбузик, — тараторит, попискивая от щекотки, когда захожу на новый вираж, громко чмокая наичувствительное местечко между ключиц.
— Я..Я арбузик, — автоматически поправляю, отучая Ваньку говорить о себе в третьем лице.
Ваня прижимается ближе, требуя, чтобы я пустила его на колени. Носиком проводит по кромке моих волос на лбу, посапывая и удерживая мои щеки ладошками.
Радуюсь тому, что между нами все, как и прежде. Мои опасения не подтвердились. Ваня, как и до поездки, нуждается во мне. Любит. Возможно, такие размышления эгоистичны, но у меня, кроме него, ничего нет.
После того, как ритуал воссоединения соблюден, несу мишутку в ванную, чтобы почистить зубы и умыть.
Как обычно, проговариваем каждый предмет и действие. Трудно не заметить изменения и, надо сказать, в лучшую сторону.
Ванька почти не зависает, углубляясь во внутренний мир. Стереотипных движений стало немного меньше и реже. Он не щелкает пальцами, не цокает, когда пытается совладать с эмоциями. Всего лишь дважды, и то, когда наношу пенку ему на лицо и трогаю волосы.
Клиника оказалась не так уж плоха, раз за три недели коррекция дала видимый результат.
— Что ты хочешь на завтрак? — ловлю блуждающий взгляд и удерживаю, мысленно отсчитываю, сколько секунд он продержится.
И он не только смотрит, но и понимает вопрос, который я задаю. Он справляется с обработкой информации из двух источников, Раньше это невозможно было совместить. Неизменно приводило к перегрузу, и Ванька замыкался.
— Молочко — выпаливает без запинки.
— Хорошо, молочко, а еще что, — по замешательству вижу, что перебарщиваю, поэтому прямыми подсказками подталкиваю к ответу, — Хлопья.
— Неть, — судя по искоркам в глазах, Ванька полностью включился в игру.
Очень хорошо знаю, что именно он хочет, но нарочно путаю, подстегивая к недолгому диалогу. У Вани нет проблем с речью. Сейчас уже нет. Есть проблема заставить его активно ей пользоваться.
— Яички.
— Неть.
— Ага, я догадалась, — проливаю интригу и восклицание, — Ваня хочет сырники, — едва напоминаю про любимое блюдо, мой детеныш ускоренно кивает, потряхивая темными кудряшками.
Спускаемся вниз, пересчитывая количество ступенек, так и не отпускаю Ваньку с рук. Свой груз не тянет, поэтому, кроме безграничного умиления его потешными выпадами, иного не замечаю. Чего только стоит «р» в цифре три. Очень энергозатратная буква, к концу пути у нас обоих щиплет языки.
Усаживаю его за стол, разминать творог. Достаю из холодильника продукты. Смешиваю, затем, таким же слаженным тандемом приступаем к лепке. Отвлекаю себя от порывистых и хаотичных мыслей обыденным процессом.
Пышные сырнички подрумяниваются, я разогреваю молоко и постоянно оглядываюсь на Ваньку, листающего в планшете видео про собак.
Выложив на большую тарелку готовое блюдо, решаю перенести завтрак в беседку на свежий воздух. Бедная псина так и осталась за порогом. Собачатник из меня — лучше не придумаешь, если бы не лай из динамика, то и не вспомнила бы про Айзу.
— У меня что-то для тебя есть. Показать? — присаживаюсь перед ним на корточки.
— Показать, — повторяет за мной, не отвлекаясь от экрана.
— Побудь здесь, я схожу за курткой, — пробегаюсь кончиками пальцев по его плечику, он тут же выставляет ладошку, прижимая к моим губам. Что значит, целуй и не приставай ко мне, я занят.
В скором темпе накидываю пуховик. Хватаю с вешалки Ванькину курточку и дутыши. Озадачиваю мальчугана, который без особого энтузиазма одевается сам. В этом отношении няня — Яна его балует. Категорично толкаю сапожки обратно, когда хитруша делает вид, что не может их натянуть, и подсовывает их мне вместе с ножкой.
Поцелуй он, конечно, получает, а вот помощь — извини, родной, но помощь должна быть во благо. Так ты еще
