Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Внутри было жарко. Жарко и влажно, как в бане. Пар клубился под потолком, оседая каплями на стенах и металлических поверхностях. Огромные медные котлы возвышались вдоль стен, каждый размером с небольшую комнату, и из них поднимались струи пара, несущие густой, терпкий аромат варящегося пива.

Потные, чумазые, с засученными рукавами и мокрыми от пота рубашками рабочие сновали между котлами. Кто-то помешивал что-то длинными деревянными вёслами, кто-то тащил вёдра, кто-то крутил вентили. На меня не обращали внимания, чужак в сопровождении Хокинса, значит, имеет право здесь быть.

Мы поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Здесь было прохладнее и тише. Коридор, застеленный вытертым ковром, несколько дверей по обе стороны. Хокинс остановился у одной из них и коротко постучал.

— Войдите, — донеслось изнутри.

Хокинс толкнул дверь и посторонился, пропуская меня вперёд.

Кабинет был небольшой, но обставленный со вкусом или с претензией на вкус. Тяжёлый письменный стол у окна, заваленный бумагами. Книжные шкафы вдоль стен, забитые не книгами, а папками и конторскими книгами. На стене портрет какого-то важного господина в пудреном парике, наверное, основатель пивоварни или кто-то из предков. Пахло здесь табаком, чернилами и тем особым запахом старой бумаги, который бывает только в конторах.

За столом сидел человек.

Первое, что бросалось в глаза, — его размеры. Таббс был огромен. Не высок, а именно огромен, широк, массивен, будто его вылепили из того же теста, что и бочки в его подвалах. Тройной подбородок нависал над воротником, маленькие глазки тонули в складках жира, а пухлые, с короткими толстыми пальцами руки лежали на столе, как две розовые подушки.

Но глаза эти, утонувшие в жире, были острыми. Цепкими. Они впились в меня, едва я переступила порог, и я поняла: этот человек не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Так вот он, твой немец, — сказал Таббс, обращаясь к Хокинсу. Голос у него был неожиданно высокий для такой туши, почти писклявый.

— Он самый, — подтвердил Хокинс. — Говорит, пивоварному делу обучен. Секреты какие-то знает.

— Секреты. — Таббс хмыкнул, откидываясь на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. — Все они знают секреты. А потом оказывается — одна трепотня.

Он перевёл взгляд на меня.

— Ну? Что молчишь, немец? Язык проглотил?

Я выдержала его взгляд. Шагнула вперёд, к столу.

— Я не люблю много говорить, — сказала я, старательно выговаривая слова с немецким акцентом. — Я люблю показывать. Дело лучше слов.

— О как. — Таббс приподнял густую, косматую бровь. — Показывать, значит. И что же ты собираешься мне показать?

Я достала из-за пазухи мешочек с чёрным порошком. Положила на стол перед ним.

— Мне нужен котёл, — сказала я, глядя Таббсу в глаза и старательно растягивая гласные. — Небольшой. И светлое сусло — то, из которого вы варите… как это… портер. Можете достать, да?

Таббс смотрел на меня с тем выражением, с каким мясник смотрит на тушу, прикидывая, сколько можно выручить. Маленькие глазки, утонувшие в складках жира, были острыми, внимательными, такие глаза не упустят ни единой детали.

— Хокинс, — бросил он, не поворачивая головы. — Найди парню котёл и сусла. Посмотрим, что он там собирается показывать.

Хокинс молча вышел. Мы остались вдвоём.

— Сядь, — Таббс кивнул на стул.

Я села. Не на край, а основательно, откинувшись на спинку, расставив ноги. Так сидят мужчины. Так сидят люди, которым нечего бояться.

Через минуту дверь открылась. Хокинс вошёл, неся небольшой медный котелок и глиняный кувшин.

— Сусло, — сказал он, ставя всё на стол. — Светлое.

Я встала. Взяла кувшин, понюхала. Сладковатый, чуть мучнистый запах. Светлое, почти прозрачное, золотистого оттенка.

Налила сусло в котелок примерно до половины. Развязала мешочек с чёрным порошком.

— Смотрите, — сказала я.

И высыпала часть порошка в сусло.

Чёрная пыль упала на поверхность и начала растворяться. Сначала медленно, потом всё быстрее. Золотистая жидкость темнела на глазах, стала янтарной, потом коричневой, потом тёмно-бурой. Я помешала ложкой, разгоняя порошок по всему объёму.

Через минуту в котелке плескалась жидкость цвета чёрного кофе. Густая. Тёмная. Непрозрачная.

Я подвинула котелок к Таббсу.

— Пробуйте.

Он смотрел на котелок, как на ядовитую змею. Потом на меня. Потом снова на котелок.

Медленно, осторожно, будто ожидая подвоха, он поднёс котелок к губам. Отхлебнул. Подержал во рту, причмокивая. Проглотил.

И лицо его изменилось.

— Проклятье, — выдохнул он. — Это же… это…

— Портер, ja, — сказала я. — Вкус, цвет, как это… — пощёлкала пальцами, — плотность. Всё, что нужно. Из светлого сусла и немножко порошка.

— Но как⁈ — Он схватил мой мешочек, заглянул внутрь, понюхал. — Что это?

— Fünfhundert, — сказала я вместо ответа. — Пятьсот гиней. И секрет ваш.

Он поперхнулся. Закашлялся, так что затряслись все его подбородки. Лицо побагровело, глаза выпучились.

— Сколько⁈ — просипел он, отдышавшись. — Пятьсот⁈ Ты в своём уме, парень?

— Да. В своём.

— Да за пятьсот гиней я могу полгода рабочим жалованье платить! Год аренды за склады!

— За эти деньги, — перебила я, стараясь говорить медленно, весомо, — вы варите портер дешевле… как это сказать… дешевле всех в Лондоне. Барклай. Уитбред. Они платят втрое больше. Посчитайте, мистер Таббс. — Я загнула палец. — Сколько вы тратите на коричневый солод? — Ещё палец. — Сколько на патоку? — Третий. — Сколько теряете, когда цвет не тот, вкус не тот?

Он засопел. Заёрзал в кресле. Я видела, как в его маленьких глазках крутятся цифры.

— Триста, — выпалил он наконец.

— Fünfhundert. Пятьсот.

— Триста пятьдесят!

— Пятьсот. — Я не шевельнулась. — Или я ухожу. Сейчас. И иду к Барклаю. Он заплатит, да. С удовольствием заплатит.

Имя подействовало как удар. Таббс побледнел.

— Четыреста, — процедил он сквозь зубы.

— Четыреста пятьдесят. Letzte Wort. Последнее слово.

Тишина. Часы тикали на стене. Хокинс сопел у двери.

— Ладно, — выдохнул Таббс. — Четыреста пятьдесят. Но у меня столько наличными нет. Триста сейчас, остальное векселем.

— Нет. — Я покачала головой. — Только наличные. Никаких… как это… бумажек.

— Да ты что, парень? Мой вексель любой банк в Сити примет!

— Может, примет. Может, нет. — Я пожала плечами. — Я иностранец. Нет поручителей. Нет связей. Кто мне обналичит бумажку от… —