Демонические наслаждения - Марго Смайт

— Теперь ты чувствуешь меня, не так ли, моя порочная прелесть? — он поддевает пальцем кружево моих стрингов, и когтеобразный ноготь разрезает ткань, словно масло. Ткань распадается на лоскуты.

— Д-да, — подтверждаю я.

— Зеркало — это портал, — напоминает он. — Врата между этим миром и Подземным. В его близости реальности сливаются. Если ты будешь смотреть на отражение, если сосредоточишься не на том, что здесь, а на том, что по ту сторону, ты сможешь почувствовать всё. Позволь мне показать тебе.

Просунув свои звериные руки между моих коленей, он широко разводит мои ноги и наклоняется вперёд. Он открывает рот, и я задыхаюсь, когда его язык выскальзывает вперёд, длинный, змееподобный. Тот раздвоен почти наполовину, что Сангрэль демонстрирует, по своей воле разводя острые кончики в стороны и прижимая одну половину, свернувшуюся изящной «S», к моему клитору, а другую, шершавую и горячую, вводит в мою киску, пока не оказывается на уровне моей точки G.

Я задыхаюсь.

И тогда крик вырывается из самой глубины моего горла, когда я обнаруживаю, что его язык не только похож на змеиный, но и трепещет, как у неё, и сейчас дразнит самые чувствительные точки моего тела быстрыми вспышками вибрации.

Блаженство проникает в каждую клеточку моего тела. Оно покалывает в кончиках пальцев. Сводит пальцы ног. Заставляет веки распахнуться, а глаза закатиться, и заливает моё тело жаром, прокатываясь по мне сейсмическими волнами.

— Блядь, это намного лучше моего вибратора! — выдыхаю, когда переваливаюсь через край и обрушиваюсь в раскалённые глубины оргазма, дёргаясь, сжимаясь и покрываясь потом.

— Я же говорил, что он тебе больше не понадобится, — говорит он, втягивая язык обратно после того, как я прихожу в себя после нескольких мгновений полного отсутствия осознания чего бы то ни было — даты, года, окружающего мира, собственного имени, всего, кроме эйфории, текущей по моей крови, как опасность.

И хотя у меня есть собственные причины не соглашаться с его утверждением, я держу рот закрытым на эту тему и лишь жалобно шепчу:

— Я хочу ещё тебя, Папочка. Я хочу всего. Оплодотвори меня.

С ухмылкой он выпрямляется и сходит с кровати, чтобы избавиться от брюк, словно сотканных из дыма. Но когда он делает это, и я осознаю, что именно видят мои глаза, я задыхаюсь в протесте:

— Да ни за что, мать твою.

Потому что каменно-твёрдая длина в его руке настолько огромна, что я не смогла бы обхватить её ладонями. Её поверхность покрыта дымкой, как и остальное его тело, но вздувшиеся вены пылают, как линии вулканической лавы, а с её головки сочится знакомая мутно-красная субстанция, словно предэякулят.

— Это никогда не поместится!

Я сжимаю ноги в защитном жесте, прежде чем он успевает оказаться между ними. Он хватает меня за колени, словно собираясь резко раздвинуть их, его длинные когтистые пальцы почти достигают середины моих бёдер. Моё сердце ускоряется, дыхание сбивается.

— Поместится, — резко возражает Сангрэль, но затем в его голосе появляется мягкая нота: — Теперь отведи взгляд от зеркала, порочная прелесть, — а когда я не двигаюсь, застыв в шоке, он повторяет: — Роксана, поверни голову и посмотри на меня.

Я отрываю глаза от отражения, и они падают на знакомое человеческое лицо моего мужа: его грудь тяжело вздымается, на губах бездыханная улыбка. Я украдкой бросаю взгляд в зеркало, всё ещё удерживая его в поле зрения, и теперь вижу обе его формы — человека и демона, Сайласа и Сангрэля, — обоих, стоящих на коленях у моих ног на кровати.

— Смотри вперёд.

Я делаю, как мне велят, резко переводя взгляд с отражения на знакомое щетинистое лицо Сайласа.

— Видишь, ты можешь принять меня вот так, правда? — мурлычет он. — Раздвинь для меня ножки.

Я делаю это, хоть и с некоторой неохотой.

— Вот так, ещё немного.

Скользя пальцами вниз по моим бёдрам к бокам, он наклоняется и входит в меня, его губы одновременно накрывают мои в поцелуе. Затем он начинает двигаться во мне так, что я понимаю: он намерен довести моё удовольствие до максимума, медленно и мощно толкаясь, под таким углом, что всё давление приходится на переднюю стенку. Его член медленно и настойчиво задевает мою точку G, словно преодолевая сопротивление. Он продолжает, пока я не выгибаюсь дугой и не начинаю стонать, каждый его толчок сопровождается громкими шлепками нашей плоти и влажными звуками моего возбуждения.

Прикусываю губу до вкуса крови и тянусь вверх, чтобы запустить пальцы в его волосы, дёргая за пряди.

— Тебе хорошо, порочная прелесть? — его ладонь обхватывает моё лицо.

— Уххмм, да, Папочка, пиздец как хорошо.

Я посасываю его большой палец.

— Ты так красиво рассыпаешься для меня, — хрипит он, а затем приказывает: — Теперь глаза на зеркало.

Я подчиняюсь и поворачиваю голову в сторону, встречаясь взглядом со своим эфирным отражением. Затем мой взгляд скользит по моим рукам к ладоням, лежащим на его голове. И ощущение под моими пальцами меняется: вместо шелковистых волн волос Сайласа — что-то грубое и округлое, что-то твёрдое.

Потому что в зеркале я держусь за рога Сангрэля, пока он продолжает толкаться бёдрами в такт моим, намеренно медленно и осторожно, его черты застыли от усилия сдерживать себя. Теперь я вижу, что он не входит в меня полностью. И именно тогда понимаю, насколько он себя ограничивает, когда мой взгляд падает на обнажённую часть толстой, угрожающей длины между его и моими телами. И именно тогда я наконец… чувствую его.

— ЕБААААААААТЬ, ТВОЮ МАТЬ СУКА! — выдыхаю сквозь стиснутые зубы, сжимая его рога для опоры, пока костяшки моих пальцев не белеют.

Я заполнена до краёв и переполнена раскалённым жаром, исходящим от его члена и посылающим по мне ударные волны, когда он давит на каждую чувствительную точку внутри меня. Как бы осторожен он ни был, он растягивает меня до невозможного предела, и кажется, что одного неосторожного движения будет достаточно, чтобы я просто разорвалась на части. И я осознаю, что мы оба были правы: он действительно мог бы убить меня таким образом, но, сука, это была бы охуительно эффектная смерть.

Экстаз полосует мои нервные окончания, стирая меня изнутри. Я таю в месте нашего соития, становясь бесхребетной и бесформенной. Не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Блаженство расходится от самого нутра к конечностям покалывающими волнами. Я открываю рот, но не издаю ни звука. И вот оно — я срываюсь в бездну, мои лёгкие опадают, сердце замирает, глаза закатываются. Тьма сгущается, и