Три вида удачи - Ким Харрисон

Нет. Это ты стала холодной.

Его мысли искрились, и золотые глаза сузились, когда он увидел, что пустынные тени по-прежнему кольцом стоят вокруг нас. Они были здесь — сломанные, но выжившие. И хотя ни одна не коснулась меня, я чувствовала их ревнивую боль, когда они видели нас с Плаком вместе.

— Простите, — прошептала я, и под их тоской вспыхнула искра надежды. Они будут ждать, пока я найду им ткачей. Какое-то время. Пока хранилище не будет восстановлено, они будут ждать. — Я найду то, что вы ищете.

Плак напрягся, когда одна из теней потянулась ко мне — и отдёрнулась. Одна за другой они мерцали и гасли, уходя в хранилище инертного дросса.

— Я найду их, — прошептала я, пошатываясь, когда глухой взрыв прокатился над разбитым городом, и я подняла голову, увидев, как яркая красная ракета прочертила светлеющее небо. Это был Бенедикт.

Я села ждать Льва — только я и моя тень.

Лев был прав. Весь мир измениться. Мне оставалось лишь держаться.

Глава 34

Солнце едва поднялось над горизонтом, а ветер уже поднимался из пустыни. Я наслаждалась горячим сухим воздухом, перебирающим волосы, сидя на своём узком балконе с посредственной кружкой кофе. Колени почти к груди, ноги на перилах, я наблюдала, как пыльные вихри крутятся по парковке внизу. Шум машин был далёким шелестом, и я улыбнулась приглушённому глухому басу — кто-то включил музыку слишком тихо, и звук медленно растворялся в фоне.

Плак расплескался по креслу рядом со мной, его острые уши раздражённо прижаты к голове. Утреннее солнце почти добралось до него, и я потянулась поправить розовый огромный зонт, закреплённый на перилах. Плетёное кресло с подстаканниками и зонтом когда-то принадлежало Эшли. Само собой, оно было куда удобнее моего, но, коснувшись его ушей, задрапированных дымкой, я решила — пусть остаётся ему.

Ты слишком любишь солнце, — мысли Плака мягко зазвенели во мне холодком, и я потянула от него тонкую струйку тени, чтобы подогреть кофе. Всё равно он был так себе.

— Можешь зайти внутрь, если хочешь. — Я покачала лодстоун на шнурке в приглашающем жесте.

Он фыркнул, и тонкие струйки инея охладили мою руку. Он знал, что я шучу. Камень был слишком мал. Хотя к полудню он, скорее всего, всё равно спрячется под кроватью.

Вид с балкона почти не изменился за последние недели. Прошло почти две недели с тех пор, как пустынные тени расправились с лидерами сепаратистов, и, хотя миру казалось, что всё вернулось в норму, я этого не чувствовала. Первое восстание сепаратистов было подавлено, и, хотя Нодал был доволен, что с ними разобрались, его не устраивала моя «амнезия» относительно того, что на самом деле произошло — и того, что они мертвы. Эшли тоже молчала, даже после того, как Лев и его люди схватили её у аудитории, когда приехали за мной.

Две недели — а дросс всё ещё валялся по городу, вызывая перебои с электричеством и мелкие аварии, несмотря на то что университетские чистильщики работали вовсю, собирая его и запихивая куда только можно. Процесс Бенедикта называли спасением, и после пары лекций каждый маг с полем третьего класса и выше знал, как превращать дросс в инертный. Пользоваться этим или нет — другой вопрос.

Это держало Бенедикта занятым — официально свободным от всякой вины. Нодал сдержал слово. Я радовалась за него, но чувствовала себя всё более одинокой в своём новом понимании тени. Не помогло и то, что моя единственная попытка пойти к самодельному луму закончилась испуганными взглядами и поспешным бегством, пока я не осталась одна в пустой комнате с включённым телевизором. Кайл, Джессика… даже Райан рядом со мной нервничал. Херм был прав. Это раздражало.

Мне хотелось думать, что все избегают меня из-за режима «без хранилища», который ополчение теперь навязывало, но, глядя на туманную дымку, переливающуюся через край кресла и на Плака, ворчащего на солнце, ползущее по стене к нам, я понимала — мой «домашний» изгнанник в Сент-Уноке имеет другую причину.

Мне было всё равно.

В Сент-Уноке больше не будет хранилища дросса.

Никогда.

Жарко, — подумал Плак, когтями скребя, когда соскользнул с кресла Эшли.

— Эй, Плак, я тут думала, — сказала я, нащупывая его, когда тонкие струйки его тени уплывали в прохладу квартиры.

Опасно, — задумчиво протянул он, а я провела пальцами по его голове, наслаждаясь искрами холодной энергии.

— Ты бы хотел быть чем-то другим, не собакой? — спросила я, неловко от мысли, что мир видит в нём просто опасного питомца.

Плак фыркнул, явно предпочитая уйти от жары.

Я могу быть многим. Этот образ удобен. Тебе он нравится. В нём мало ожидаемых обязанностей и много возможностей.

— Чем-то, что говорит, может быть? — добавила я. — Вороной, например?

Я могу говорить, — вспыхнуло во мне, и его уши слегка наклонились от раздражения.

— С другими людьми, — уточнила я.

Он мотнул головой, уши шлёпнули, посылая по углам мелкие клочки тени.

Зачем мне говорить с другими людьми?

Он положил голову мне на колени и посмотрел снизу вверх своими красивыми зелёными глазами. Гниющий, воняющий образ, каким он когда-то был, исчез. Его породил мой страх. Теперь он был чист и прекрасен, как сама жизнь.

Твой глупый йет уже здесь, — подумал он, приподнимая голову, когда я перегнулась через перила, услышав приближающийся звук джипа.

— А вот и он, — сказала я, внезапно выпрямившись от щекочущего, головокружительного восторга, когда заметила Бенедикта в открытой машине. Он выглядел неожиданно расслабленным в джинсах и рубашке на пуговицах, вцепившись в приборную панель так, словно держался за жизнь. Водитель был в форме. Я и без взгляда знала, что это Лев — машина резко затормозила у дома.

Я улыбнулась, когда Бенедикт что-то пробормотал и выбрался наружу.

— Привет, Бенедикт! Лев! — крикнула я, и он вскинул голову, отыскивая меня взглядом. — Поднимайтесь. Дверь открыта.

Дверь у меня всегда была открыта. После того как по дому прошёл слух, будто я призвала трёхголовую собаку, чтобы расправиться с тенью в форме дракона, все соседи, кроме Льва, съехали. Теперь здание было целиком нашим. Это немного раздражало — особенно когда на прошлой неделе Лев устроил вечеринку, и его музыка шесть часов подряд трясла окна. Меня приглашали, но через полчаса я ушла.

Аудитория тоже стояла почти заброшенной. Оставшиеся пустынные тени имели привычку поднимать мёртвых университета для редких прогулок. Наверное, это всё же лучше, чем не знать, где они. И тени справлялись с удержанием людей подальше от аудитории лучше, чем ополчение. Две недели прошло, а ремонт