Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

понятно: это дрессировка. Здесь не объясняют «почему», здесь показывают «как правильно» и ждут, что ты подчинишься автоматически, без участия мозга. Мозг, судя по всему, в комплект не входит. На первой неделе половина девушек падает в обморок. От танцев, от жары, от страха, от внезапного осознания, что назад дороги нет. Ещё четверть — от понимания, где именно они находятся и кем им здесь предлагают стать. Остальные держатся до первого неверного шага, а потом летят на мрамор лицом вперёд, красиво, с придыханием и испуганным вскриком. Я не падаю. Не потому что мне легко. А потому что взрослый мозг в юном теле — это как поставить двигатель от мотоцикла на детский велосипед. Велосипед в шоке. Окружающие — тоже. Я чувствую, как тело устаёт, как ноют мышцы, как тянет спину, но внутри всё это раскладывается по полочкам: нагрузка, предел, восстановление. Я знаю, что со мной происходит. А знание — это контроль. Танцы — отдельный ад. Музыка льётся из белых галерей, отражается от колонн и потолков, звучит так чисто и тонко, будто сами инструменты выточены из света и чужих ожиданий. Наставница по танцам — сухая женщина с лицом человека, который искренне считает радость вредной привычкой и источником всех бед. — Плечи ниже. Запястье мягче. Взгляд — вниз. Её голос режет воздух ровно, без эмоций, как скальпель. Я киваю и делаю ровно настолько, чтобы формально соответствовать требованиям… и всё равно выделяться. Потому что полностью отключить себя у меня не получается. Да и не хочется. Взгляд вниз? Отлично. Я опускаю его так, будто выбираю, кого морально уничтожить первым. Иногда, ловя отражение в полированном мраморе, думаю: если это и есть идеал, то мне явно забыли выдать инструкцию по самоуничтожению . И каждый раз мысленно добавляю: ничего, разберусь сама . Письмо и чтение становятся моей личной местью. Класс для письма выглядит как насмешка. Белый зал, высокие окна, золотые прожилки в мраморных колоннах, резные столы. Свет падает сверху холодно и беспощадно, будто тоже проверяет, достойны ли мы держать в руках знание. Перо — не ручка. Перо — это проверка на прочность. Оно капризное, мстительное, живёт своей жизнью и плюётся чернилами за малейшее сомнение. Стоит дрогнуть пальцам — и оно немедленно оставляет кляксу, словно говорит: неуверенность обнаружена, наказание применено . Девушки вокруг плачут. Плачут тихо, всхлипывая. Плачут громко, не сдерживаясь. Плачут от того, что буквы не выходят. Плачут от линейки по столу. Плачут от того, что у соседки получилось лучше. Плачут просто потому, что здесь вообще принято плакать — это самый безопасный способ быть слабой. А я не плачу. Сижу ровно, кладу лист так, чтобы край был параллелен столу, беру перо и какое-то время просто смотрю на него. Не потому что боюсь. А потому что вспоминаю, как держала в руках стилус, клавиатуру, как печатала вслепую быстрее, чем кто-то здесь думает. И мне смешно. Горько и смешно. Ну здравствуй, каменный век, — думаю я. Беру перо и пишу. Чисто. Ровно. Без клякс. Чернила ложатся послушно, будто тоже чувствуют, кто здесь хозяин. Линии выходят аккуратными, буквы — правильными, почти красивыми. Я чувствую, как работает моторика, как тело постепенно принимает контроль. Рука помнит больше, чем это юное тело когда-либо знало. На третьем занятии наставница впервые смотрит на меня не как на проблему, а как на угрозу. Её взгляд задерживается дольше положенного, губы сжимаются, а пальцы на мгновение замирают, словно она прикидывает, стоит ли меня хвалить или сразу придумывать наказание. — Ты уже писала раньше? Голос ровный. Слишком ровный. — Очень давно, — отвечаю я и не отвожу взгляд. Это правда. В прошлой жизни. Читать я учусь стремительно. Сначала по слогам, потом словами, потом предложениями. Я замечаю, как мозг подхватывает структуру языка, как тело узнаёт его на слух, а разум — собирает в систему. В какой-то момент я ловлю себя на том, что читаю бегло, почти автоматически, без усилий, пока остальные всё ещё спотыкаются на каждой строке. Это приятно. И это опасно. Потому что я чувствую на себе взгляды. Завистливые. Злые. Испуганные. Потому что в этом месте знание — путь наверх. Я смотрю на плачущих девушек и думаю с холодным сарказмом: бедняжки, вам сказали, что красота — это всё, а теперь внезапно пришлось ещё и учиться . Неловко получилось. Потому что знание — это власть. За четыре месяца становлюсь тем, что здесь ненавидят больше всего. Я становлюсь лучшей. Не потому что «судьба». Не потому что «избранная». А потому что у меня есть мозг, привычка учиться и редкий талант злиться не истерично, а с пользой для дела. Я зубрю всё. И делаю это методично, хладнокровно и с внутренним злорадством человека, который понимает: остальные даже не догадываются, во что ввязались. Этикет здесь — не правила приличия, а полноценное боевое искусство. Поклоны — как удары: угол, глубина, пауза. Взгляды — как ловушки: чуть дольше — вызов, чуть ниже — покорность. Интонации — как яд: неверный оттенок, и ты уже виновата. Я запоминаю всё. Когда нужно молчать. Когда можно говорить. Когда стоит улыбнуться. Когда лучше смотреть в пол и мысленно представлять, как этот пол однажды рухнет. Я учусь ходить так, чтобы не быть ни слишком заметной, ни слишком незаметной. Ровно посередине — там, где глаз скользит, но память цепляется. Учусь стоять неподвижно дольше остальных. Учусь не моргать, когда на меня кричат. Учусь выглядеть спокойной, даже когда внутри хочется кого-нибудь укусить. Я изучаю ткани, цвета, символы — с той же внимательностью, с какой раньше разбирала сложные схемы и системы. Что считается благородным. Что — вульгарным. Что — смертельно опасным. Опасным здесь считается красный. Слишком живой. Слишком честный. Слишком похожий на кровь. Белый — сила. Белый — чистота. Белый — идеальная маска. Белый — кровь, спрятанная под мрамором и лицемерием. Я учусь носить белое так, будто оно принадлежит мне. Не как подчинённая. Не как украшение. А как человек, который однажды может испачкать его так, что отстирать уже не получится. Я становлюсь лучше всех в письме — потому что умею думать быстрее, чем они успевают бояться. Лучше всех в чтении — потому что вижу структуру, а не просто буквы. Лучше всех в танцах — потому что понимаю ритм как систему, а не как милую традицию. Лучше всех в одежде — потому что знаю, где проходит грань между «красиво» и «опасно». И хуже