Приват для босса - Аля Миронова

много времени я проводил с бабушкой на даче, которой надоело слушать крики или упреки. Наверное, я научился пропалывать грядки и подвязывать помидоры раньше, чем ходить или говорить. Сама бабушка после смерти деда (которого, увы, я не застал), жила с нами, но влияния на отца не имела от слова “совсем”.

Никто не знал, что интеллигентная семья, коей мы являлись, за закрытыми дверьми мгновенно превращалась в тиранию главы семейства. За любую провинность отец спешил наказать меня, нередко — физически. Например, если я не хотел есть, то Андрей Константинович Малышев бил посуду, следом — меня, и лишал еды до конца дня.

Мама (Виктория Михайловна) плакала, умоляла не делать этого, но отец лишь повторял, что меня не должно было быть и я это заслужил. К слову, на жену или тещу Андрей Константинович (именно так он требовал себя называть) никогда руку не поднимал. Ему всегда было на ком отыграться.

Так как в садик я не ходил, а бабушка давно перестала работать, мы могли с ней внезапно сорваться на дачу не только в жару, но и в лютый мороз. На пару откапывали дом, потом вместе танцевали от холода, пока маленькая печка даст хоть кроху тепла, а затем ели кашу, приготовленную в печи. Бабушка всегда оставляла продукты, даже изредка припрятывала карамельки.

В детстве я не ел шоколад. Вообще не знал, что это такое. Я помнил, что Андрею Константиновичу давали новогодний подарок на работе (еще один повод для ссоры между родителями), но мне из него ничего не перепадало — не заслуживал. Никогда.

Пару раз бабушка порывалась купить мне на даче несколько шоколадных конфет, но я боялся, что об этом мог узнать отец, а быть наказанным не хотелось.

Я не помнил семейных застолий и праздников. Мама часто была в разъездах, а отец всегда был против. На Новый год меня бабушка возила к своей подруге, которая круглогодично жила в деревне. У Валентины Владимировны во дворе росла голубая ель, украшать которую приезжала вся ее большая семья. Меня тоже звали, наверное из жалости, но я все равно оставался в стороне. Общение с людьми — не мой конек.

Однажды я нашел фотоальбом. Естественно, в нем не было моих фотографий (те немногие пять штук бабушка прятала на даче), зато была красивая темноволосая девочка. Так я узнал о том, что у меня есть (или была) старшая сестра, но она сбежала из дома после моего рождения и говорить о ней было не принято. Об этом мне рассказала бабушка, пока Андрей Константинович был на работе.

Помню, мама приехала с гастролей и решила испечь торт, к приходу отца с работы. Ничего вычурного: кефирное тесто и сгущенка в качестве крема. Я знал, что отец не разрешит мне есть торт, поэтому, как только мама открыла сгущенку, чтобы сделать крем, я умыкнул банку. Рвало меня трое суток, а в перерывах — огнем горела задница от ремня.

По причине регулярных синяков и ссадин, было решено не водить меня в сад, дабы не возникало лишних вопросов. Моим образованием также занималась бабушка, некогда работавшая в редакции одного из советских журналов. Она пробовала читать мне сказки, даже где-то достала большую книгу с красочными иллюстрациями героев мультиков какого-то Диснея, но я не верил в чудеса. Зато в четыре года знал наизусть “Бородино”.

Андрей Константинович, устав от лишь ему одному известных обстоятельств, бросил семью, едва мне исполнилось пять лет. Мама этого не выдержала и слегла. Тогда наша с бабушкой жизнь изменилась.

Мы продолжили ездить на дачу, только теперь усилий прикладывали в разы больше, чтобы урожай можно было продавать. Маму из театра уволили, с большим трудом удалось уговорить ее работать репетитором по музыке и вокалу на дому. Виктория Михайловна практически перестала выходить на улицу, за ее внешним видом следила бабушка. Иногда мама вспоминала обо мне и ее словно клинило: она ставила сценки из самых разных пьес.

В школу я пошел в шесть с небольшим. В классе был самым мелким по всем пунктам, поэтому понимал, что надо учиться лучше всех. Я и учился. Кроме безукоризненной подготовки по всем предметам, лез во все конкурсы, олимпиады, спартакиады… Так в моей жизни появились танцы, театральный кружок и факультатив юного мастера. Зато, благодаря этому, мама стала чаще обращать на меня внимания, ведь нужно было помочь сыну с ролью… А каждые выходные с апреля по октябрь мы с бабушкой ездили на дачу.

Освоив все тонкости ведения огорода, я стал предлагать помощь и соседям, когда оставалось время. По понедельникам у меня нередко дрожали руки, но зато я приносил пользу своим любимым женщинам, ну и, в качестве бонуса — мужал. Ведь чаще всего до дачи я ехал все два часа стоя, ведь негоже в моем возрасте сидеть на коленях у бабушки. Плюс четыре километра пешком. В обратную сторону мы старались успеть на автобус.

К девяти годам я все еще оставался мелким, тем не менее, на физкультуре с легкостью сдавал нормативы как выпускники. Тогда учитель физкультуры Эльвира Яковлевна подарила мне Большую энциклопедию по самообороне. Книга была датирована шестидесятыми годами прошлого столетия, и разработана была в качестве самоучителя, чтобы устранять врага в случае войны. Пожалуй, тогда мне стало жаль, что мы продали телевизор, когда не хватало денег, пока мама болела. Мне очень хотелось увидеть бои. Конечно, Эльвира Яковлевна пыталась настаивать на моем спортивном будущем, но уже тогда учителя разрывали меня на куски, ведь “такой талантливый мальчик!” должен был достаться им.

Беда пришла внезапно. Я только окончил начальную школу. Мы в очередной раз собирались с бабушкой на дачу, как она вдруг рухнула на пол. Приехавшая через час скорая констатировала смерть: остановка сердца. “А что вы хотели? — спрашивал врач скорой. — Семьдесят пять лет все-таки.”

Мама слегла снова. Бабушку хоронили мы с Валентиной Владимировной на пару. Затем пришло еще несколько бывших коллег. Скромные поминки прошли прямо там, на кладбище, — ведь всем некогда.

На могиле у самой любимой женщины, Анны Львовны, я бывал так часто, как только мог. И вот, на сороковины, я снова шел навестить бабушку, как мой взгляд зацепился за похоронную процессию. Я раньше такого и не видел: много людей, траурная музыка, и две молодые девушки в эпицентре всего этого. Я так и не понял, сестры они или подруги: обе в черном, одна блондинка. Но не белая как лист, а, скорее, светлая, как солнышко, вторая черноволосая, словно сама ночь. Инь