Тысяча и одна тайна парижских ночей - Арсен Гуссе

Actrice au pays pantins,

Dévote et courant l’aventure,

C’est le miracle des catins,

Aussi boit-elle outre mesure.

Et par dedans et par dehors,

Guimard en tout n’est qu’artifice;

Otez-lui le fard et le vice,

Elle n’a plus âme ni corps.

Vaste océan des Euménides,

Chemin des pleurs et des regrets,

C’est le tonneau des Danaïdes,

Il ne se remplira jamais [50].

Бомениль пропела мне эти стихи голосом удавленной кошки на старый мотив Рамо, если не ошибаюсь. Без сомнения, она потому помнила так хорошо эту песенку, что та была ее первой песней. Потом она снова стала рассказывать, повторяя иногда одно и то же несколько раз.

– Благодаря матери и Дервьё, я, так сказать, была воспитана в Опере и потому не различала добра от зла, если только не справлялась со своей совестью. Меня даром обучали лучшие преподаватели пения: я была как бы ребенком всей труппы. То же самое надо сказать и о моей сестре, которая училась танцевать у Вестриса. Хотя она была моложе меня на два года, однако мы дебютировали почти в одно время. Я играла Энону, когда поставили «Федру» Расина, обезображенную Гофманом; во мне нашли больше красоты, чем голоса. Вскоре я играла Гипсифилу в «Золотом руне»; решили, что я бесподобно пела в ту минуту, когда Медея закалывает меня; на этот раз успех был поразительный. В тот же вечер положили дать мне две тысячи четыреста ливров в год, что сильно встревожило первых персонажей; но на другой день они буквально взбесились, узнав, что граф де Вильер, на которого все зарились, предложил мне тысячу луидоров за супружество в течение года с днем. В домашнем совете я не имела голоса, но мать решила, что если тысяча луидоров будет уплачена в первый же день, то я в течение 365 дней буду принадлежать графу де Вильеру. Таким образом заключались в то время браки; теперь мужчины требуют приданого, а сто лет тому назад сами давали его.

Впрочем, странное было тогда время.

Поверите ли, что моя сестра дебютировала в балете «Первый мореплаватель»? Вестрис танцевал сарабанду на солнце; сестра изображала дикарку, которая до того стала кротка и нежна, что заслужила прозвание Амура. Через несколько дней мы вместе отправились играть при дворе «Эдипа в Колоне».

Когда играли «Данаиду», весь Париж говорил о сестрах Бомениль. Музыкант поцеловал мою сестру после первого балета; это был Сальери, а его друг Глюк пришел в такое восхищение от моего голоса и методы, что обещал дать роль Дидоны, которую поставили сперва при дворе.

Если вам не скучно, то скажу, что около этого времени я заменяла Мальяр в «Диане и Эндимионе».

Бомениль запела знаменитую арию Cesse d’agiter mon âme [51].

Но остановилась на первом стихе.

– Это лебединая песня, – продолжала она, – что делать, недостает духа. Ах, если бы возвратить хотя один час молодости, когда я была соперницей Дозон по красоте и Сен-Гюберти по голосу!

Поэты много писали стихов, когда я играла одну из женщин «Пенелопы», но помню только стихи на Мармонтеля:

Puisque ta muse lurique séjour

A si mal peint le vainqueur du cyclope,

Imite au moins ta sage Pénèlope,

Dèfais la nut ce que tu fis le jour [52].

Разумеется, я протерла глазки тысяче луидоров графа де Вильера. Мать взяла из них свою долю; но, когда я бывала при дворе, меня сильно баловали, и потому я всегда имела деньги.

В Лоншане Гимар уступила место Аделине из итальянской комедии. В 1786 году двенадцатого апреля заметили мою карету рядом с ее экипажем. Любовником у нее был главноуправляющий почтами, и потому она быстро сделала карьеру; лошади ее были подкованы серебром, упряжь с золотыми украшениями; но мои лошади были лучше, а я красивее, и потому успех остался на моей стороне. Герцог Ришелье прислал мне мадригал, в котором говорил: «Отчего мой закат не может согреться вашей зарей?» Глупости, какие говорились тогда всеми умными людьми.

Сестра сидела рядом со мной; мы встретили графа де Вильера.

– Взгляни, как он смотрит на меня, – сказала сестра, не знавшая истории о тысяче луидоров.

– Он смотрит не на тебя, а на меня, – отвечала я.

Увы! Он смотрел одновременно на обеих. В этом взгляде заключалась наша судьба.

Через несколько дней граф де Вильер стал говорить, что подобная мне девушка не может жить как все. У него был домик в предместье Сент-Оноре, где граф и предложил мне провести с ним весну. Этот домик и есть тот самый, в котором мы теперь сидим.

Много потребовалось времени на меблировку этого убежища любви, как говорили в мое время. В течение целого месяца граф ежедневно обещал перевезти меня на другой день. Однажды я вышла из терпения и поехала сама. Представьте мое удивление, когда, отворив садовую калитку, увидела в виноградной беседке моего любовника и сестру: они целовались.

Столетняя старуха оперлась головой о камин.

– Что же было дальше?

Старуха не ответила. Я повторил вопрос; то же молчание. Она, казалось, не слышала меня, до такой степени погрузилась в минувшее. Наконец она взглянула на меня с выражением отчаяния на лице.

– Если бы вы знали!

– Говорите! Вас слушает друг.

Она протянула мне руку.

– Ах, как я несчастна!

– Как можно вспоминать с таким волнением сердечные страдания, перенесенные лет восемьдесят тому назад?

– Да, да, сердечные страдания. Я не забуду их, хотя бы прожила два века.

– Странно! Наш век совершенно иной, потому что сердечные страдания длятся теперь не больше одного дня.

– Если б вы знали!

Столетняя женщина с отчаянием схватилась обеими руками за голову.

Я не смел расспрашивать, однако не предчувствовал того, что она потом рассказала.

Прежде всего она спросила, ревнив ли я; затем стала говорить о своей любви к графу де Вильеру. Как могла она простить сестре ее поступок? И, однако, простила, потому что к ней подошел граф де Вильер.

– Но вы не поверите тому, – сказала она, – что, возвратясь домой с сестрой, я застала их уже не в беседке, а в моей спальне, в тот самый вечер, когда я была в Фонтенбло, где Опера играла при дворе. Теперь слушайте внимательно. Я открываю вам то, чего не говорила никому. – Столетняя женщина смолкла и вздохнула; она, казалось,