Тысяча и одна тайна парижских ночей - Арсен Гуссе

Когда мы вышли на Сен-Клудской станции, Гастон остановил нас в ту минуту, как мы готовились бегать, подобно вырвавшимся на волю пансионеркам, и сказал нам почти следующее:

– Надеюсь, мы будем шалить, как целый выводок молодых птиц, но предупреждаю, что близ пруда, в «Сороке-рыболовке», приготовлен завтрак, и было бы жестоко заставлять его ждать. Затем, после прогулки по суше и по воде, по лесам и лугам, вы должны посетить мой дворец, где найдете сельский обед и новенький орган. Вы можете танцевать…

– Пожалуйста, без всяких программ! – вскричал Рио. – Не думаешь ли ты, что эти дамы отказались на нынешний день от консерватории для того только, чтоб подчиниться твоим программам?

– Однако должны же они побывать в моем замке…

– У тебя есть замок?

– Неблагодарные, я ведь нарочно для вас построил его! Это швейцарская хижина, где я предполагаю вести жизнь Робинзона.

– А Пятница?

– Это мой повар. Но, будучи богаче Робинзона, я надеюсь иметь на своем пустынном острове еще несколько диких товарищей и рассчитываю на вас…

– А, вот что! Да ты, Гастон де Фуа, настоящий принц, – сказал Рафаэль.

– Банковый или цыганский принц? – спросила Анжель.

– Влюбленные всегда бывают принцами, – отвечала Лаура наставительным тоном, – не так ли, Каролина?

С этими словами она толкнула меня к Гастону, который прикоснулся своими губами к моим.

Я быстро вырвалась и стала бегать полувеселая, полупечальная.

Началось сумасшедшее беганье, которое привело нас к большому пруду; здесь на берегу мы увидели хозяина «Сороки-рыболовки», который ожидал нас в белом фартуке, надвинув колпак на правое ухо.

После этого первоначального завтрака, за которым не было недостатка в шампанском, мы подробно осмотрели швейцарскую хижину, которую Гастон называл и дворцом, и замком.

Хижина стояла на косогоре среди небольшого английского сада, который со всех сторон был окружен густой стеной буков, берез, дубов и вязов. Густой шиповник закрывал эту стену, образуя вокруг сада белый и розовый пояс, от которого веяло благоуханием.

О, как я любила этот розовый цветок, столь простой и вместе с тем столь поэтический! Сколько раз с того времени давала по луидору бедному овернцу на Елисейских полях, прося его найти мне в Булонском лесу цветущую ветку шиповника! Вдыхая его благовоние, я на несколько минут переносилась в незабвенное прошлое, и сердце мое наполнялось несказанным блаженством.

Была ли то любовь? Нет, в аромате первых роз я искала упоения шестнадцати лет.

Не цветы, а юность свою посылала я отыскивать в лесу.

Танцевали в этот день не под писк органа, а под звуки эраровского рояля. Гастон пошел со мной в беседку из ломоноса и других цветущих растений, откуда к нам доносился смех Лауры и громкий голос Рафаэля.

Гастон вполголоса разговаривал со мной. Что сказал он? Ничего. Это была тарабарская грамота, и однако я поняла ее.

А потом?

Отправились в Париж – я такой же, какой приехала. Поэтому, гордясь сама собой, я смело поцеловала мать.

Клянусь в том шиповником следующей весны.

Глава 5. Непредвиденное и неизвестное

Мы променяли остров Святого Людовика на Пасси и поселились в нижнем этаже небольшого дома на улице Помпы, недалеко от Жюля Жанена [40].

Сказать мимоходом, это был первый знаменитый человек, которого я видела. Он ездил в фиакре, как простой смертный. Мне сказали, что он отправляется таким образом в Академию. Почему же не Академия делала ему визиты?

Вторая знаменитость, жившая по соседству, был Россини. Я серьезно спрашивала себя, неужели нужно иметь такую толщину, чтоб обладать умом.

Я, будучи тонкой до прозрачности, отчаивалась иметь когда-нибудь ум. Однако вспомнила Обера, такого же прозрачного, как я, который во всяком разговоре со мной вставлял умное словечко.

Наше бедное жилище украшалось садиком величиной в ладонь, с одним абрикосовым деревом вместо рощицы и сточной ямой вместо фонтана. Правда, в нем пели птицы, но это были канарейки в клетках.

Мать жила здесь, как и на острове Святого Людовика, на 1500 франков в год, забыв минувшую роскошь, находя утешение в Боге и предавшись заботам о троих детях: сыне, отправлявшемся в Брестскую школу, старшей дочери, все еще бывшей в Сент-Дени, и обо мне.

Я никогда не расставалась с матерью, кроме тех дней, когда отправлялась к кузинам на улицу Серизе.

В Сен-Клу я больше не ездила.

Мать, выучив меня читать, обучила также писать.

К чему? Я читала дурные книги и пишу теперь плохую!

Милый друг, Гастон де Фуа, употреблял все средства завлечь меня в новые сети. Но я была робка, как лань, и скрывалась в глубине лесов, то есть в объятиях матери или под абрикосовым деревом нашего сада. Он осмеливался преследовать меня до самой двери, доводя свою страсть до крайних пределов: ездил со мною в омнибусах!

Я предчувствовала, что рано или поздно сделаюсь его жертвой, но испытывала какое-то наслаждение сопротивляться своему влечению.

И не упала в объятия моего дорогого Гастона де Фуа. Сопротивляясь своей любви и отталкивая влюбленного, я казалась сама себе добродетельной.

Но однажды, когда у меня недостало времени на размышление, я преглупо попалась в западню, как будто случай распорядился моей судьбой.

Случай! Нет, не случай, а тщеславие. Женщины гибнут скорее от тщеславия, чем от самой любви.

Роковой день! Я вышла из консерватории в пасмурную погоду, рассчитывая идти к Биржевой площади и сесть в омнибус, ходивший в Пасси; меня уже разбирала злость на то, что приходилось запачкать свои хорошенькие ботинки – я всегда была изящно обута – отвратительной парижской грязью.

У дверей консерватории остановилась карета; лошади были так прекрасны, экипаж так хорош, что я остановилась полюбоваться на это чудо.

В это время меня нагнала одна из приятельниц.

– Это карета графа, – сказала она мне, – видишь корону?

– Графа? Какого графа?

– Имя его неизвестно. Он любовник Евгении ***.

– Я думала, что он ездит только в фиакрах.

– Видишь? Он ждет ее. Нам никогда не дождаться подобного счастья, хотя у нас красивые личики и стройные ножки.

С этими словами она ушла, приплясывая.

Зачем я осталась на тротуаре? Причина та, что граф высунул голову из окна кареты и ласково улыбнулся мне.

Я улыбнулась со своей стороны. Тогда граф отворил дверцу и знаком пригласил сесть в экипаж.

Почему я села без церемонии? Разве шел дождь? Был ли граф похож на вельможу? Не потому ли, что мне казалось забавным занять в карете место Евгении?

Ничего не могу ответить на эти вопросы.

Вот что произошло дальше.

Граф овладел моим умом. Мое сердце еще принадлежало