Генерал Карамба: На пути к власти (СИ) - Птица Алексей

— Церковь? — с понимающим видом кивнул дон Альберто.

— Совесть, — тихо поправил его настоятель. — Но в вашем мире, сеньор, это часто одно и то же.

Дон Альберто поднялся, одернул сюртук, и вновь стал похож на важного сановника, а не на взволнованного родственника.

— Мне пора, святой отец. Солнце уже клонится к закату, а мне ещё нужно успеть на приём к судье.

— Идите с Богом, дон Альберто. И помните: засилье янки на Юкатане — это не только потеря земель. Это потеря душ. Ваш племянник может стать тем, кто отстоит и то, и другое.

Заместитель губернатора замер на пороге, обернувшись.

— Вы так высоко цените его, падре? Вы же видели его всего пару раз, мальчишкой.

— Я ценю не то, что видел, а то, что слышу о нём от вас, — падре Антонио улыбнулся одними уголками губ. — Способность выжить там, где гибнут другие, и остаться при этом человеком — это дар Божий. Не дайте ему зарыть этот дар в землю, дон Альберто. Или, хуже того, обменять его на серебро янки.

— Не дам, святой отец, — твердо пообещал дон Альберто и, перекрестившись на образ Богоматери, шагнул за дверь.

Солнце клонилось к закату, и Мерида утопала в золотисто-розовых сумерках, когда тяжёлая дубовая дверь монастырской кельи затворилась за доном Альберто де Вальдеромаро. Падре Антонио де Ландо ещё с минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам гостя по каменным плитам коридора, затем медленно перевёл взгляд на распятие.

— Прости меня, Господи, если я слишком много думаю о мирском, — прошептал он одними губами и грузно опустился на колени перед аналоем.

Вечерняя молитва текла привычно, слова Писания срывались с губ почти машинально, но мысли упрямо возвращались к разговору с заместителем губернатора. Дон Альберто был человеком основательным, не склонным к панике и пустым тревогам. Если уж он, при его положении и связях, пришёл к нему, францисканцу, значит, дело действительно дрянь.

Падре Антонио перекрестился и поднялся с колен, чувствуя, как привычно заныли старые кости. Он подошёл к узкому стрельчатому окну, выходящему во внутренний дворик. Там, в сиреневых сумерках, двое послушников поливали розовые кусты, и вода в сгущающейся темноте казалась расплавленным серебром. Мирная картина, благодать. Но за стенами монастыря, на бескрайних плантациях хенекена, эта благодать давно кончилась.

Мысли вновь вернулись к молодому де ла Барра. Падре Антонио видел его всего дважды: один раз — совсем мальчишкой, лет десяти, когда дон Альберто привозил его в Мериду из Мехико, и второй — года три назад, уже почти юношей, молчаливым, с цепким взглядом, который священник привык видеть у людей, рано познавших горечь утраты. Оба его брата погибли на войне, достойные оказались люди.

«Из таких, — подумал падре Антонио, глядя, как последние лучи солнца золотят верхушку колокольни, — получаются либо святые, либо головорезы. Либо те, кто защищает, либо те, кто разрушает. Куда кривая вывезет».

Воспоминание о письме, которое он передал через дона Альберто, вызвало неясную тревогу. Падре Антонио хорошо знал, что такое Кастовая война. Он исповедовал тех, кто оттуда возвращался. Видел их глаза. Они рассказывали о джунглях, которые пожирают людей, о майя, сражающихся с отчаянием обречённых, о белом командире по прозвищу Аттила Юкатана, который, поговаривали, сжигал деревни майя вместе с женщинами и детьми. И о том, как правительственные войска, вместо того чтобы воевать, грабят мирное население и продают индейцам оружие.

«Опыта наберётся и отпугнёт ярых янки», — сказал дон Альберто. Наивный, хоть и старый политик. Отпугнёт? Скорее, привлечёт. Если Эрнесто покажет себя талантливым командиром, мистер Эванс и его друзья из САСШ поймут, что парень — угроза, и постараются убрать его с дороги чужими руками. Наймут тех же головорезов, только уже не для нападения на асьенду, а для того, чтобы подстеречь его в джунглях.

Падре Антонио отошёл от окна и зажёг масляную лампу на столе. Жёлтый свет выхватил из темноты раскрытую книгу — записки иезуита-миссионера, побывавшего в тех краях лет тридцать назад. Тот писал о пророчествах майя, о том, что они верят в скорое возвращение своих древних богов и в то, что белые будут изгнаны с полуострова навсегда.

«И что тогда? — подумал падре Антонио. — Если мы перегрызёмся между собой из-за клочков земли, если янки скупят всех плантаторов, как скот на ярмарке, кто остановит эту резню? Или Господь решил, что Юкатану пора стать пустыней?»

Он перекрестился ещё раз, отгоняя греховные мысли. Негоже служителю церкви сомневаться в промысле Божьем. Но где-то в глубине души, там, где жил не настоятель, а просто Антонио, потомок конкистадоров, родившийся на этой земле, росло глухое раздражение. На равнодушие плантаторов, на трусость губернатора, на алчность янки. И на собственную беспомощность.

Он подошёл к секретеру и выдвинул ящик. Поверх бумаг лежал дагерротип — старая, выцветшая фотография его брата, погибшего в стычке с индейцами лет двадцать назад. С фотографии смотрел молодой человек в мундире, с гордой осанкой и печальными глазами. Таким же, наверное, был и Эрнесто, когда учился в академии в Мехико.

— Господи, — прошептал падре Антонио в тишину кельи, — сохрани этого мальчика. Или хотя бы дай ему умереть достойно, если уж такова его судьба. А нам, старикам, дай мудрости не наломать дров, пока мы пытаемся спасти то, что ещё можно спасти.

Этот юноша, за которого хлопотал сейчас дон Альберто… Падре Антонио усмехнулся в темноте собственным мыслям. Всего лишь маленькая песчинка, что ляжет на чашу весов истории полуострова Юкатан. Ничтожно малая величина в масштабах империй и континентов, но без таких песчинок не сдвигаются с места даже самые тяжёлые жернова времени.

Шесть десятков лет, прожитых на этой грешной земле, оставили в душе настоятеля неисчислимый опыт. Сколько лиц проплыло перед его глазами за эти годы? Губернаторы и бандиты, епископы и индейские шаманы, благочестивые вдовы и отъявленные грешники. Он исповедовал умирающих и крестил новорождённых, благословлял на битву и отпевал павших. Каждая исповедь, каждая встреча, каждая трагедия оседали в сознании тонким слоем, словно наносной ил на дне реки, и со временем этот слой превратился в твёрдую породу — ту самую интуицию, что редко подводила его в делах и людях.

А знания, полученные в годы учёбы в семинарии в Мехико, а затем и в Риме, где ему довелось провести три года при Святом Престоле, дали ему то, что не купишь ни за какие деньги — умение видеть корни событий там, где другие замечают лишь сорняки на поверхности.

Падре Антонио отошёл от окна и опустился в кресло, массивное, с высокой резной спинкой, обитой потёртой кожей. Веки отяжелели, но мысли, вопреки усталости, бежали быстро и цепко, как ящерицы по раскалённой стене.

Действия нынешнего президента, дона Порфирио Диаса, давно уже вызывали глухое раздражение у святейшей церкви. Иерархи, люди старых правил и традиций, с неодобрением взирали на то, как этот выскочка из Оахаки, прикрываясь лозунгами прогресса, методично, шаг за шагом, проводит политику ползучей национализации церковных земель.

Формально — во благо нации, для привлечения капиталов. Фактически — чтобы продать эти земли тем, кто предлагал больше. А иностранный капитал лез в Мексику с каждым годом всё наглее и настойчивее, как вода в прохудившуюся лодку.

Падре Антонио тяжело вздохнул и потёр переносицу. Он слишком хорошо знал цену этому «прогрессу». Особенно усердствовали в скупке мексиканских земель англичане, французы и американцы. И если первые, благодарение Господу, особо не совались на Юкатан — им хватало своего Британского Гондураса, хоть они и поддерживали Кастовую войну, тайно поставляя оружие майя, через подконтрольные им территории, — то французы с их смехотворной страстью к кактусам и орхидеям не интересовались унылыми плантациями сизаля.

А вот американцам нужен был именно хенекен. Вернее, земли, на которых можно выращивать эту колючую агаву и получать из неё крепкое, как стальной трос, волокно.