Невидимка. Охота за Тенью - Илья Гринго

— Ну так и что? — Я потрогал тугую повязку, осторожно облокотился о спинку дивана. Время клонилось к утру, и после насыщенного дня лечь бы не помешало. Но пока было не время. Особенно когда Кроха выкладывала мне все свои грехи перед кланом. Любопытно. Выходит, настолько доверяла?

Она нахмурилась, но тут же сделала вид, что убирает бинты и целебные мази со стола, но видно было, что занимается обработкой ран впервые.

— Не суетись, я унесу, — остановил я ее, девушка подняла напряженный взгляд. — Я не пойму вот что: Адам не мог откупиться иначе? Подослать рабов, я не знаю…

— Я освободила рабов! — рыкнула Кроха. — И сама готова пойти под плети, чем подставлять невинных людей, у которых жизнь изначально не сахар.

— Это я уже понял. Но какой тебе прок?

— Разве у меня есть выбор? — Она отстранилась от медицинской утвари и, закинув ноги, поудобнее расположилась на другом конце дивана. В мешковатой одежде брата она выглядела мило. И не скажешь, что старше! — Разве хоть у одной женщины Вердана есть выбор? У нас нет наручей, мы — деньги, ресурс. Товар, если хочешь. И жаль, что мне приходится объяснять тебе такие простые истины.

— Нет, не жаль, — парировал я и решил надавить на боль. Какие у них прежде были отношения, еще понять надо: она раскрывалась, но своим напором словно ставила это в вину. Таила обиду? — Ты не должна была даже головы показывать из дома, поняла? Где был Адам, защитничек рода, м-м? Он подставил тебя, а ты служить готова! Еще и Носорогу!

— Не трогай Адама, — прошептала она, ее глаза расширились, и она подалась вперед, будто боялась, что не расслышу. — Ему сейчас хуже всего. На нем судьба всего нашего клана, он справляется как может, у нас слишком много врагов.

— Да он тобой прикрылся, как живым щитом! — не выдержал я и вскочил. Лопатка тут же откликнулась обжигающей болью, что онемели пальцы. Плевать. В этой семейке что-то нечисто, так с наскока не разберешься. — Почему он не пошел на переговоры? Почему, в конце концов, не обратился к наемникам, а?

— Арс! Тихо! — Она тоже поднялась, схватила меня за руку и робко заглянула в глаза. Ее голос смягчился. — Ты чего стал такой буйный? Бдение тебя так изменило? Не узнаю тебя…

— Да, изменило! И еще, знаешь ли, потеря уникального диска несколько… бодрит.

Я вырвал ладонь и скрестил руки на груди, она нахмурилась:

— А то, что было там, в гонках? Это что за сила? Ты ее обрел здесь?

— Да, здесь, — буркнул я, незаметно натягивая перчатки. — Практикую.

— Мне нравится, — улыбнулась она. — Тебе… идет.

Я только пожал плечами. Рассуждать о моем тридцатилетнем опыте сотрудничества с Тенью хотелось меньше всего. Но Кроха не отпустила. Потянула на себя ладонь и осторожно, боясь коснуться раненого плеча, приблизилась и крепко обняла.

— Как я рада, что ты живой, Арс… еще одну смерть я бы не вынесла.

Она уткнулась мне в грудь и глубоко вдохнула, ее тонкие пальцы собрали ткань футболки у меня на спине и сжали в кулак. Она замерла, я впитывал ее тепло. Странно это было как-то, слишком… по-человечески. После таких объятий обычно следовали удары в спину.

— Отец, он… понимаешь… не знаю. Он тает. С каждым днем ему хуже, Адам злится, что я переживаю: смирился, что его уже нет. Но это понятно: на него легли все заботы. А я надеюсь! Он же сильный, он… должен выкарабкаться.

Я промолчал. Не знал, как реагировать. Как вообще люди реагируют на боли близких? В Эребе мне некого было успокаивать. Да никто и не жаловался. Вроде. Да и кто мог мне что сказать? Там я был одиночкой, а здесь… и однокурсники, и учителя, и клан, и… враги. В Эребе мне даже врагов назначали. Ничего личного.

— Ты должен поговорить с ним, — всхлипнула Кроха. — Когда закончится бдение. Знаю, что вы не ладили, а после той ссоры из-за кристалла не разговаривали месяц, но… теперь он слаб. Не человек будто. Призрак.

Я вздрогнул и осторожно отстранился. Хватит с меня призраков. И этой… чужой реальности. К Вердану я вроде даже привык, начал понимать, что как устроено, но к людям… прости, сестренка. Даже твое слезливое письмо “против правил” надо проверить вдоль и поперек.

— Иди спать, — сказал я сухо. — Наверху спальня, я лягу здесь.

Кроха посторонилась и уставилась пустыми глазами, будто не поверила в то, что услышала. Я повторил:

— Утром поговорим. Мне покой нужен. Да и ты вымоталась за день.

— Не простил, да? — спросила она одними губами. — Ты… ты его не видел!

— Иди, Кроха, ладно? — вспылил я. Не знаю, от чего-то мне стало противно. И вообще… я впервые почувствовал себя не в своем теле. Это не Тенью управлять!

— Не называй меня Кроха! — Она взбежала по лестнице и в сердцах бросила: — Я Амелия! Для тебя и отныне!

Она вспорхнула по ступеням, оставив после себя запах земляники и сливок, а я застыл, так и не считав ее ультиматум: мы теперь сблизились, сбросив маски, или я наоборот выпал из числа ее доверенных лиц?

И что-то колючее под грудью подсказывало, что, скорее, второе.

* * *

Выспаться не удалось. Мало того, что ноющее плечо давало о себе знать, так еще и с рассветом мне вдарил в глаз солнечный луч (надо все-таки приобрести как-то занавески!). А следом комната раскалилась, как печь — янтарным, огненным светом. Проснулся диск!

Вчера я бросил его где придется, у лестницы, и думать забыл о Левином артефакте. А теперь, с утра пораньше, он напоминал о себе.

Диск раскрутился и нарезал по комнате круги, как мини-глидер из Эреба, и моя задача была устроить ему грамотную стыковку, чтобы сам не разбился и ничего не повредил. Только, проклятье, как?! Вчера я поймал его на чистом адреналине, а теперь надо было разбираться спокойно и учиться принимать чужие вещи.

И что ему не спалось? Что-то же его пробудило? Явно не ясное солнышко.

Ладно, Призрак, вдох-выдох. Давай, как по конспекту: сначала, вероятно, нужна рука с кристаллом. Тень тут не помощница, это точно. Особенно когда ее время уже ушло. Затем выразить свою готовность, принять, зафиксировать, и все, можно радоваться. Принято, пробуем.

Я выставил левую руку навстречу диску. Да, у меня нет наруча, но вчера я доказал себе, что можно управлять и без него. Было бы желание.

— Иди сюда, зараза, — процедил я, глядя, как диск приближается к моей руке и, словно принюхиваясь, как привередливый кот, решает,