Дипломатия броненосцев (СИ) - Оченков Иван Валерьевич

«В России почти так же, — невольно подумал я про себя. — Всякий может думать все, что ему заблагорассудится, лишь бы не болтал об этом вслух!»

— Но политику, — продолжил доверительно наклонившийся ко мне император, — в любом случае определяю я! Передайте это своему брату.… Впрочем, у нас будет еще время для разговоров. Скажите, вы любите охоту?

— Не особо, а что?

— Прекрасно! В таком случае приглашаю вас завтра в Фонтенбло!

Стоило мне вернуться в отведенные для меня покои, как вошедший лакей сообщил, что граф Киселев просит об аудиенции.

— Пригласи его в сад.

Недавно назначенный чрезвычайным и полномочным послом в Париже граф Павел Дмитриевич Киселев был человеком незаурядным. Бывший министр государственных имуществ и единственный открытый либерал в правительстве Николая I, но при этом опытный царедворец, умеющий ладить со всеми. Не знаю, чем руководствовался брат, назначая его на эту должность вместо того, чтобы доверить проведение давно назревшей и перезревшей Крестьянской реформы. Возможно, надеялся, что тот сможет наладить отношения с французским двором после войны, а быть может и просто убрать с глаз долой…

— Павел Дмитриевич, дорогой, — любезно встретил я его. — Знаю, виноват! По правилам я должен был прежде всего прибыть к тебе и представиться, да только совсем закрутился.

— Что вы, ваше императорское высочество, — немного растерялся от моего напора граф…

— Полно, это в Петербурге я высочество. А тут совсем как частное лицо, обычный путешественник.

— Увы, — успел сориентироваться посол. — Человеку вашего происхождения невозможно быть всего лишь частным лицом.

— Верно сказано, Павел Дмитриевич! Мне и не дали. Сразу после обеда Наполеон завел со мной разговор о судьбе Италии, а затем и всей Европы. По всей видимости, пытался прощупать мое мнение.

— Позволено ли мне будет спросить, что вы ответили?

— Да ничего конкретного. Сказал, что ничем кроме флота не интересуюсь, а на Италию мне плевать. И если он хочет знать мнение моего брата, так пусть у него и спросит.

— Умно! А была ли при этом императрица Евгения?

— Нет. Мне вообще показалось, что он ждет, пока её величество покинет нас.

— Так и есть. Евгения имеет большое влияние на мужа и не стесняется вмешиваться в высокую политику.

— Даже если ничего в ней не понимает?

— Я бы сказал, что в таких случаях в особенности.

— Понятно, еще одна красивая дура! — невольно вырвалось у меня.

— Увы.

— И что же она хочет?

— Боюсь, этого не знает даже она сама. В ее прекрасной головке весьма причудливо смешиваются идеи бонапартизма, легитимизма и ультрамонтанства.

— А это еще что?

— Если коротко, ультрамонтаны — радикальные католические клерикалы, выступающие за главенство Папы Римского над всеми церквями, а также светскими государями.

— Чудны дела твои, Господи! Впрочем, пусть об этом болит голова у ее мужа. Нам же следует сообщить в Петербург, что Наполеон желает вышибить австрияков из Северной Италии и готов расплатиться с нами за нейтралитет Галицией.

— Да плевать ему на Италию, ваше императорское…

— Павел Дмитрич, давай по-простому, без титулов! В конце концов, не зря же я тебя в сад вызвал. Ей богу, обрыдли все эти церемонии!

— А я уж думал, вы, Константин Николаевич, остерегаетесь чужих ушей.

— И это тоже. Так что там с Италией?

— Видите ли, по моему глубокому убеждению, все эти итальянские дела для французского императора не более чем повод пересмотреть положения Парижского мира 1814 года. Он, и надо сказать не без основательно, считает Францию несправедливо униженной и лишенной своих исконных территорий. Поэтому возвращение Савойи и Ниццы для него всего лишь первый шаг в сторону естественных границ.

— А естественные границы в его представлении проходят по Рейну?

— Совершенно справедливо.

— Осталось только узнать, что он может предложить взамен?

— Простите…

— Все просто, Павел Дмитриевич. Надо определиться, что нам нужно от Франции, и готов ли Наполеон нам это дать. Как полагаешь, что это может быть?

— Уступки в Польском вопросе?

— Тьфу на него!

— Кавказ?

— Тоже не годится. Помешать он все одно не сможет, стало быть, обойдемся без его одобрения.

— Биржа? — хитро улыбнулся старый царедворец.

— В точку! Нам нужны французские займы!

Как ни крути, но полноценное железнодорожное строительство в такой протяженной стране как Россия требовало совершенно невообразимых инвестиций, которых у нас на данный момент просто не было. А еще надо модернизировать имеющиеся и строить новые промышленные предприятия. Заселять Дальний Восток, а для этого проводить весьма недешевые реформы…

Так что нравится нам это или нет, без внешних займов не обойтись. А между тем, крупнейшая в мире Парижская фондовая биржа (Bourse de Paris) с самого начала войны была для нас закрыта. Следовательно, мы не могли продавать на ней ценные бумаги, а стало быть, получать финансирование.

— Константин Николаевич, — нерешительно спросил у меня Киселев, прежде чем откланяться. — Есть один господин, который хотел бы получить у вас аудиенцию.

— Кто таков?

— Коммерсант, сенатор, в прошлом депутат учредительного собрания…

— Фамилия-то у него есть?

— Барон Геккерен…

Если честно, это имя ничего мне не говорило, но промелькнувшая на лице графа гримаса заставила все же насторожиться.

— Как ты сказал?

— Жорж Шарль де Геккерен Дантес.

— Дантес… тот самый! И какого черта, прости за резкость, ему понадобилось?

— Точно не знаю, но он человек известный и участник многих коммерческих предприятий. А также неоднократно выполнял поручения императора Наполеона.

— Ты знал его прежде?

— Конечно. Я ведь и сам смолоду служил в кавалергардах, а потому нередко принимал у себя офицеров своего бывшего полка. Да что там, его весь Петербург принимал. Уж очень хорошо, шельма, умел располагать к себе…

— Знаешь что, Павел Дмитриевич, — вздохнул я. — Ради России на многое пойти могу. Крови, если понадобится, ни своей, ни чужой не пожалею, но есть вещи… не подходи ко мне больше за таких просителей, а то ведь поссоримся!

Да нам плевать, каким он был,

Какую музыку любил,

Какого сорта кофий пил…

Он Пушкина убил! [2]

[1] Подлинные слова Наполеона III.

[2] «Дантес» Леонид Филатов.

Глава 19

Дворец в Фонтенбло когда-то был всего лишь маленьким охотничьим домиком, специально построенным для короля, чтобы тот мог отдохнуть перед предстоящей забавой. Но поскольку каждый французский монарх считал своим долгом что-нибудь пристроить к этому зданию, со временем на его месте оказался роскошный дворец, находящийся к тому же на довольно почтительном расстоянии от склонного к мятежам Парижа.

Вероятно поэтому именно Фонтенбло стал любимой резиденцией Наполеона I, а затем и его племянника. Традиционно именно в нем проводились торжественные охоты, одну из которых устроили в мою честь. Честно сказать, ваш покорный слуга никогда не был любителем этого развлечения. Нет, побродить по лесу с ружьем, чтобы привести в порядок мысли, а заодно поднять утку или выследить зайца, это еще куда ни шло. Но гоняться под звуки трубы большой компанией по лесу на лошадях, чтобы загнать несчастного оленя, распугав попутно всю окрестную живность…

Вот брат Сашка, будучи типичным русским барином, такое времяпрепровождение просто обожает! У него для этого целый штат ловчих, гончих и Бог знает каких еще дармоедов, существующих лишь для того, чтобы подвести ни в чем не повинную животину под выстрел императора или его гостей.

Но поскольку положение обязывает, мне пришлось вдоволь наскакаться верхом, пару раз выстрелить в какие-то кусты, после чего мы вдруг столкнулись с британским послом — лордом Коули.

— Добрый день, ваше императорское высочество, — поприветствовал он меня, приложив два пальца к охотничьей шапочке. — Кажется, сегодня не очень удачный для вас день?