Вперед в прошлое 15 (СИ) - Ратманов Денис

Димоны закивали, Минаев покраснел.

— Хрен знает, уже или нет, — затараторил Памфилов, — но девки видели, как они по городу за ручку ходили! Белинская в шоке, аж загрустила, бедолага, она-то на него облизывалась.

Инке двадцать пять, они с Еленочкой ровесницы. Корякину семнадцать. Восемь лет — все-таки не тринадцать.

Возле школы автобус выметал икру в виде нарядных школьников, и я издали увидел Лихолетову, точнее, гигантский букет на ножках в белых гольфах. Над целлофановым многоцветием угадывались два белых банта. Деньги мы Рае дали наперед, осталось только прийти и забрать букеты.

Рядом с ней уже околачивались Кабанов, Гаечка, Алиса, все с цветами. А вон и Илья с огромной коробкой, где у него пакетик сладостей для каждого учителя. Мы скинулись по тысяче, кроме Желтковой и Ниженко, у которых денег никогда не было. Даже малолетняя шлюха Фадеева свой вклад внесла. В каждом пакете был банан и «Сникерс» — лично от меня. Пусть в тяжелой и голодной учительской жизни будет хоть немного сладкого, сейчас не каждый может себе позволить «Сникерс».

Мы разобрали букеты. Я заказал розы для Еленочки и ирисы для Веры — как раз у них сезон. Химичке Никитичу никто не хотел дарить цветы, потому что она злобная, физичке и историчке — потому что они никакие, и мы накануне тянули жребий. Никитич досталась Заславскому, физичка — Райко, историчка — Гаечке. Им пришлось брать букет для Еленочки и — любимым учителям.

Сладкое оставили у Ильи, коробку он поставит в кабинете директора, подарки раздадим после линейки в учительской.

Школьники ручейками стекались к школе. Боря, Ян, Алиса и Каюк от нас откололись и пошли к своим классам. Началось дарение цветов. Я вручил ирисы Вере и побежал ко входу в школу, чтобы оставить коробку в директорском кабинете.

Но дверь сторожил дракон, точнее, дракониха — злобная техничка Валентина, которая не хотела нас с Ильей впускать, но у меня был пропуск — «Сникерс». Оказалось, что этот пропуск универсален и волшебен: за мгновение превращает сгусток ненависти в улыбчивую бабушку, и он куда эффективнее меча и осинового кола.

Когда я поздравил техничку с окончанием учебного года и подарил батончик, она аж прослезилась и, конечно же, впустила нас.

Чтобы попасть в кабинет директора, надо было обогнуть стенд с нашей стенгазетой. Я остановился полюбоваться ею и увидел, что она испорчена. Учителям-именинникам какой-то гад фломастером пририсовал усы, рога и пятаки, а тем, кого Боря нарисовал в полный рост — огромные члены. Стало чертовски обидно за его труд. Кто-то создает красивое, старается, а кто-то вот так гадит.

Из кабинета выглянул директор — в новеньком костюме, весь лоснящийся — увидел нас.

— Вот поганцы. Увидел бы — руки оторвал бы! — прокомментировал он испорченную стенгазету. — Несите коробку скорее сюда, через пять минут линейка.

— Давайте снимем стенгазету, — предложил я. — Если ребята увидят, то расстроятся, особенно — Боря. А так в суете, может, и не заметят, что ее нет.

— Снимай, только быстрее, — скомандовал дрэк и посторонился, пропуская Илью.

Я принялся отковыривать кнопки, снял стенгазету — она свернулась рулоном — и отдал директору, а потом мы с Ильей вернулись на школьный двор, где классы уже построились напротив написанных мелом отметок, где кто стоит.

Солнце жарило по-летнему. Только дошел к своим, голову напекло. Естественно, головных уборов ни у кого не было.

Напротив галереи поставили стол, чтобы обозначить выступающих, туда рванул директор, которому было жарче всех, потому что он в костюме. Завучиха Роза Джураевна проверила микрофон, оглядела нестройные ряды учеников, задержала взгляд на опаздывающих, среди которых были Белинская и Попова в джинсовых шортах, таких коротких, что они врезались в задницу.

Еленочку перекосило, она беззвучно выругалась и ринулась навстречу девчонкам, но сделала два шага назад, понимая, что они все равно придут сюда. Мы стояли в три ряда: невысокие девчонки, за ними — те, кто повыше, а позади Баранова, Памфилов и прочие лоси, в том числе я. Белинская и Попова встали за моей спиной, на них спикировала разъяренная Еленочка и озвучила причину своего гнева:

— Наташа, это что за внешний вид⁈

— А что такого? — огрызнулась Натка. — Ниче страшного. Я тут сзади постою…

И Еленочку понесло:

— Совсем страх потеряли? Да, я закрываю глаза на то, что вы ходите на уроки в цветных лосинах, а вы вместо благодарности совсем распоясались! Наташа, собирайся и иди домой, сегодня ставлю прогул.

— Я в форму не влезла! — парировала Попова.

— Что, и черной юбки не нашлось? Ну? Или колготки порвались? Что ты скажешь?

— Я не влезла ни в одну.

— Чушь! — в голосе классной клокотала ярость. — Ты просто наплевала на всех. Что ж, с нового учебного года — никакой свободной одежды. И пусть все знают, кого за это благодарить.

— Ой, да ничего страшного! Че вы начинаете?

— Иди! Домой!

Зазвучала песня «Когда уйдем со школьного двора», Еленочка смолкла. Стихли шепотки. Наверное, девчонки решили, что ничего страшного, за лето Еленочка забудет свои угрозы, но я знал: не забудет, она крайне злопамятна.

От злости классной казалось, что становится еще жарче. Речь взяла завуч, рассказала, что подошел к концу еще один учебный год, что мы молодцы, у нас было много достижений, и некоторые с завтрашнего дня начнут отдыхать, например, ученики первых-третьих классов.

Мелкоты было больше всех, на восьмидесятые пришелся пик рождаемости, и классов в младшей школе было по четыре, причем в каждом по тридцать и более человек. Пятых — восьмых — по три класса, причем чем старше, тем меньше в классе учеников.

Наших девятых два, класс «А», самый дикий и бестолковый, расформировали, но сохранившимся классам оставили привычные буквы «Б» и «В».

Поскольку после девятого многие уходят в училища, десятый и одиннадцатый в школе один, причем в старших классах парней до десяти человек и подавляющее большинство девушек.

Началось вручение грамот младшеклассникам, их давали не только отличникам, но отличившимся за всяческие достижения. Протянулась дорожка муравьев от скопления мелкоты к обливающемуся потом директору.

Зря, конечно, линейку затянули, и для многих она превратилась в пытку. Многие девочки пришли в коричневой шерстяной форме, потому что нет ничего по сезону, так можно и тепловой удар получить. Я бы на месте дрэка сократил программу, но он и не думал этого делать. Торжественную часть вели десятиклассники, читали стихи, посвященные выпускникам, которые, подозреваю, сочинила им Верочка.

И вот наконец под звуки вальса вышел одиннадцатый класс. Танцевать мало кто умел, потому выпускники стали в круг с шариками в руках, а отдуваться пришлось трем парам, да и парней не хватило бы на всех. Наташка танцевала с женихом Инночки, Корякиным Сережей.

Оттанцевав, Наташка забрала микрофон у ведущей и под «минус» запела «Прекрасное далеко». Голос у Наташки и правда был приятным, и диапазон — довольно широким, но пела она, не вкладывая эмоции в слова, потому должного эффекта песня не произвела.

Под аплодисменты собравшихся выпускники отпустили устремившиеся ввысь воздушные шарики. Шары, наполненные гелием, были редкостью, на сто процентов уверен, что мелкота устроит на них охоту по лесам-полям-огородам, потому в каждый шарик одиннадцатиклассники вложили маленький подарок-послание.

Директор взял слово, сказал, что важно правильно выбрать путь, и тут в рядах шестиклассников засуетились, раздались ахи и охи, началась толчея, и вскоре я увидел, как девочку несут в тень, а к ней бежит медсестра со стаканом воды. Все-таки кто-то перегрелся. Потому линейку быстренько свернули, а наш класс отправился в кабинет биологии обсуждать планы на ближайшее время, в том числе — подготовительные занятия перед экзаменами.

Нам их предстояло аж шесть.

Диктант мы должны были писать уже в понедельник, тридцатого мая. Алгебра письменно — третьего июня. Затем два экзамена почти подряд: биология, а точнее, анатомия, устно — седьмого июня, восьмого — сочинение. А дальше проще, потому что получились большие перерывы между экзаменами, хватит времени на подготовку: четырнадцатого геометрия, двадцатого английский.