Второй шанс в мире магии - Антон Хорошев
«Мне нужно быстрее освоить язык. Мне нужно понять, где я. Мне нужно понять правила.»
Пауза.
«И мне нужно понять, есть ли у меня Искра.»
Ещё два месяца. Зима пришла — первая зима его новой жизни. Дом промерзал к утру, изо рта шёл пар. Мара кутала его в овчину, прижимала к себе ночью. Тэрн вставал до рассвета, чтобы растопить очаг. Кайл молча носил дрова. Дорн ныл, что холодно, и получал подзатыльник.
Обычная жизнь. Простая. Тяжёлая. Честная.
Эран учился.
К десятому месяцу он понимал семьдесят процентов бытовой речи. К двенадцатому — почти всё. Некоторые слова были абстрактными, многослойными, и он записывал их в мысленную категорию «уточнить позже». Но бытовой язык — разговоры о погоде, еде, работе, соседях, — он читал как открытую книгу.
Говорить он не торопился. В этом была хитрость: чем дольше молчит — тем больше услышит. Дети не следят за словами при младенце. Взрослые — тем более.
Он узнал: деревня называется Тальма. Двадцать — тридцать дворов. На отшибе, у леса. До ближайшего города — три дня пути.
Он узнал: королевство называется Вальтрен. Ими правит король, которого крестьяне упоминают редко и без особой любви, — далёкая, абстрактная фигура, вроде погоды: есть, но повлиять нельзя. Ближе и реальнее — барон Крэст, феодал, которому принадлежит земля. Его люди приезжали осенью собирать налог. Тэрн после их визита три дня не разговаривал.
Он узнал: мир — большой. За горами на севере — дикие племена. На востоке — море и вольные города. На юге — другие королевства. Есть другие расы — но в Тальме о них говорили как о чём-то далёком, почти сказочном.
Весна пришла рано. Или он так чувствовал — время в теле младенца текло странно, тягуче, как мёд.
Ему было чуть больше года. Он стоял — шатко, держась за край кроватки, но стоял. Ходить пока не мог, но это — вопрос недель. Тело росло быстро, жадно, будто наверстывало.
И однажды утром, когда мать кормила его кашей — овсяной, на козьем молоке, — он посмотрел ей в глаза.
И сказал:
— Мара.
Она замерла. Ложка повисла в воздухе.
— Что ты сказал?
— Мара, — повторил он. Чётко. Спокойно. Глядя ей в глаза.
Ложка упала в миску. Мара прижала руку ко рту. Потом — засмеялась. Громко, счастливо, как не смеялась давно. Подхватила его, прижала к себе, закружила.
Он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, радостно.
— Тэрн! Тэрн! Он сказал «мама»! Он сказал «мама»!
Отец появился в дверях. Ещё не проснувшийся, с соломой в волосах. Посмотрел на них. Улыбнулся — медленно, сдержанно, как улыбаются мужчины, которые не привыкли показывать чувства.
Дорн прибежал, свесился через край кроватки:
— Скажи ещё! Ну скажи!
Эран посмотрел на него. На рыжего, конопатого, улыбающегося во все молочные зубы Дорна.
И подумал: «Это моя семья. Новая. Настоящая. Первая настоящая.»
И подумал: «Мне нужно быстрее. Мне нужно понять этот мир. Мне нужно понять, что такое Искра, и есть ли она у меня. И если есть — что с этим делать.»
И подумал: «Потому что придёт проверка. И если у меня есть то, что они ищут, — они заберут меня от этих людей.»
Мара целовала его в макушку. Дорн корчил рожи. Кайл стоял в углу и улыбался — тихо, одними глазами.
Эран улыбнулся в ответ.
Но внутри — внутри считал дни.
Глава 3: Мир за порогом
Три года.
Эран стоял на пороге дома и смотрел на деревню.
Первый раз — по-настоящему. Не через мутное окно, не с рук матери, не из кроватки. Сам. На своих ногах. Босиком на тёплых досках крыльца, щурясь от утреннего солнца.
Тальма.
Он знал каждый звук этого места — выучил на слух за три года, — но видел его целиком впервые.
Деревня лежала в неглубокой долине, зажатая между лесом на севере и пологими холмами на юге. Два десятка домов — может, три, — разбросанных без особого порядка, но с логикой: ближе к центру — покрепче, побольше; к окраинам — победнее. Дом Тэрна стоял между — не самый бедный, не самый богатый. Средний.
В центре — колодец. Каменный, с деревянным журавлём. Рядом — площадка утоптанной земли, где собирались по праздникам. Дальше — кузница, приземистая, с чёрной от копоти крышей, откуда доносился мерный лязг. Ещё дальше — храм.
Храм был единственным каменным зданием. Маленький, круглый, с конической крышей и резным символом над входом — спираль, обвитая колосьями. Храм богини Лиэнны — покровительницы земли и урожая. Это Эран знал: мать ходила туда каждое седьмое утро, брала его с собой. Внутри пахло травами и воском.
Старая жрица пела гимны низким голосом. Красиво. Непонятно. Но красиво.
Вокруг деревни — частокол. Невысокий, по грудь взрослому мужчине, из заострённых брёвен. Не крепость — обозначение границы. От волков хватит. От людей — нет.
За частоколом — поля. Полоски вспаханной земли, расчерченные как тетрадный лист. Дальше — луг, где паслись козы и несколько коров. Ещё дальше — лес.
Тёмный, густой, стоящий стеной.
Красиво.
Артём — нет, Эран, уже Эран, он привыкал — стоял и смотрел. И чувствовал то, чего не чувствовал в прошлой жизни: масштаб. Не экранный, не пиксельный.
Настоящий. Ветер, несущий запах свежей земли и навоза. Крик петуха. Далёкий стук топора. Жужжание мух. Мир, в котором нет ничего виртуального.
— Эран! Не стой на пороге, простудишься!
Голос матери. Он обернулся, улыбнулся — детской, привычной, отработанной улыбкой — и вернулся в дом.
Игра продолжалась.
Три года — и он говорил. Не как взрослый. Как очень, подозрительно развитый ребёнок.
Он рассчитал точно: достаточно хорошо, чтобы задавать вопросы и получать ответы. Достаточно плохо, чтобы это списывали на детскую смышлёность, а не на что-то неестественное.
— Мама, что там? — Он тыкал пальцем в сторону леса.
— Лес, малыш. Туда нельзя ходить.
— Почему?
— Там волки. И хуже.
— Что хуже?
— Эран. Ешь кашу.
— А за лесом что?
Пауза. Мара смотрела на него с выражением, которое он научился распознавать: смесь удивления и лёгкого беспокойства. Трёхлетние дети не спрашивают, что за лесом.
— Другие деревни, — отвечала она осторожно. — Города. Большой мир.
— А что такое Башня?
Ложка звякнула о миску. Мара побледнела — на секунду, не больше, но он заметил.
— Где ты это слышал?
— Папа говорил.
Мара сжала губы. Посмотрела в сторону двери — Тэрна дома не было.
— Башня — это… место, где живут
