Ненормальный практик 11 - Отшельник Извращённый

Мэй подняла глаза и тихо ответила:

— Было, наставница.

— Хорошо, что признаёшь. Рада услышать от тебя честность. — Каэдэ отпила чай, думая, затем провозгласила, — Мэй, ты же понимаешь, как куноити старшего звена, у нас не может быть «я работала, и параллельно мне было хорошо», это два разных режима. Если ты в работе — ты в работе. Если в собственной жизни, то в собственной жизни. Совмещать нельзя. Это против правил, а они написаны кровью нашими предшественницами. Думаешь, ты первая, у которой вскружило голову? Нет, деточка, поверь. Сегодня ты спутала личное с работой, и повезло, что мальчишка оказался безобидным неофитом, но что если бы он был агентом Тайной Канцелярии или подосланным убийцей?

Мэй смотрела в пол.

— Поэтому, — продолжила Каэдэ сухим поучительным тоном, — я отстраняю тебя на двое суток от внешней работы. С завтрашнего утра до праздника переходишь на внутреннюю — будешь дублёром Аки на аналитической работе на чердаке и не выйдешь из этого дома. По возвращению в Японию ты будешь исключена из отряда на полгода с заморозкой всех регалий и острижена наголо. Это твоё наказание.

— Поняла, наставница, — тихим голосом ответила Мэй.

Каэдэ посмотрела на неё со вздохом, ну не могла она её не наказать, мягкость тут не катит, как бы она не относилась к своим ученицам, а правила есть правила — таково бремя наставницы. И всё же, она произнесла кое-что и для поддержки:

— Мэй. Говорю не для отчёта, а для жизни. Этот малец, с которым ты сегодня смеялась, посмотрел на тебя и пошёл дальше, заниматься своей жизнью. Через год ты его и не вспомнишь, а он тебя. Это нормально. И запомни: не каждое тёплое утро стоит того, чтобы из-за него ругаться с наставницей. Бывают, конечно, такие, которые стоят, но это не оно. В глубине душе ты и сама осознаёшь это.

Мэй не поднимала глаз:

— Запомню, наставница.

Каэдэ вздохнула, чувствуя, что Мэй ТОЧНО ничего не поняла.

— Хорошо. А теперь — расходитесь. На сегодня хватит.

Все три куноити поклонились и встали.

Мэй вышла из зала первой, всё также не поднимая глаз. Юкка за ней, в коридоре положила ладонь ей на плечо. Просто прошла, положила и пошла дальше. Её жест поддержки, без слов.

Норико ушла наверх к Аки с новостями для разбора.

Каэдэ осталась в зале одна и, глядя в свою пиалу, гоняла мысли.

«Шэнь, Бай и Ся вместе. Ся и Бай — фигуры разного веса, но оба по-своему крупные. Совпадение или собрание под одну задачу? Если под одну — то какую? Северов? Возможно. Очень возможно. У Шэня явно на имперца зуб… Что если он нашёл путь обойти решение Совета? Возможно, в атаке на Северова мы вообще все окажемся в том арендованном доме Сяо Мин-Гуя. И это… плохо. Мой отряд не заточен под прямое столкновение, тем более сразу с четырьмя Лордами. Бодаться с такой силой не выйдет. А значит — я должна первой найти способ схватить Северова, иначе Шэнь с Бай и Ся не дадут никакой возможности забрать этот трофей у них из-под носа. Это как минимум, как максимум — нас убьют.»

Она поджала губы, недовольно нахмурившись, перспективы не радовали. С другой стороны, когда в её жизни было хоть что-то радужное? Только трудности. Такая вот работа куноити — всегда на острие, но именно за это Каэдэ и обожала свою профессию — никогда не бывает скучно, всё время напрягаешься, решаешь непомерные задачи, а после того, как успешно справился, ощущаешь себя едва ли не божеством.

«Завтра выясняем с Норико, что они задумали. Если есть совпадение по цели — смещаем наблюдение на безопасную дистанцию и ждём. В общую свалку не лезем. Действуем по обстоятельствам. Если Северов каким-то образом сможет дать им троим бой, мне всего-то нужно будет подобрать удобный момент, когда он будет ранен, и схватить его, пока Шэнь со своими обсыхают после взбучки.»

Каэдэ довольно хмыкнула и поднялась.

После такого долгого дня ей нужно одно — горячая вода. Маленькая купальня находилась в задней пристройке, с большой пекинской деревянной лоханью, что наполнялась горячей водой из медного котла на жаровне, Каэдэ за две недели жизни здесь её ОЧЕНЬ ценила. Сегодня опять заныла почка в правом боку, горячая вода её всегда успокаивала. Каэдэ взяла со шкафа полотенце, ночное кимоно-халат, потушила обе лампы на столике, дабы не случился пожар, пока она предаётся блаженству в лохани, и направилась в купальню по коридору, поскрипывая половицами. Старые доски дома пели от каждого шага, независимо от того, как ставишь стопу, по сути, они являлись охранной системой. Никто в Пекине не мог пройти по ним беззвучно. Каэдэ сама не смогла, проверяла всеми возможными способами куноити — на цыпочках, пятках, на ребре стопы, в скользящем шаге, даже в парящем шаге через объёмную эфирную опору, как на снегоступах. Всё равно полы издавали хотя бы мало-мальский стон. Естественно, её это устраивало — в дом не проникнуть, по крайней мере тайно.

Она вошла в купальню, закрыла бамбуковую дверь. Комнатушка была малой, три на три. У стены деревянная лохань, Каэдэ открыла вентили и потекла горячая вода с медного котла над жаровней. Положила на скамейку стопку полотенец. Заглянула в тумбу, вынула оттуда пучок трав и бросила их в купель. Тут же в гуще пара запахло разнотравьем, мятой, полынью, цветами. И принялась раздеваться. Развязала пояс, повесила его на медный крючок. Стянула с плеч кимоно и, полностью сняв, повесила рядом. Всё что на ней осталось — только тонкая цепочка с подвеской и широкий пояс с двумя ножами на талии, которые она также сняла и положила на скамейку рядом с полотенцами. Теперь абсолютно голая, изящная, как редкий цветок. Она не была сухой, костлявой, что свойственно для японок, совсем нет. Натренированные мясистые бёдра, наливная грудь, не здоровенные сиськи конечно, но вполне есть за что подержаться. Плоский живот с очертаниями натренированного пресса, без кубиков. Тонкая изящная шея, худые руки, аккуратные пальцы. Она вынула шпильки из причёски, и волосы распались по её спине чёрным водопадом до самой попы. Ей максимум можно было дать тридцать пять — тридцать восемь. Бледная, как кукла, при том, дорогая, как редкий экземпляр, которую хотел бы поиметь каждый знаток-коллекционер. Были у Каэдэ и шрамы. Десятки по всему телу. Давно заживших, как память о тяжёлых