Ненормальный практик 11 - Отшельник Извращённый
Сань Сан и Мэй вошли под навес, тётушка Лю палочкой в полтора локтя длиной перемешивала бульон — щекастая, можно сказать круглая, красная, потная, ей было около пятидесяти, детей трое, муж умер, сестра — тяжёлая на язык, а племянники лентяи каких свет не видывал, но зато бульон у неё лучший в квартале, а кто скажет иначе, она огреет вот этой самой палкой в полтора локтя. Это Китай, детка, тут слово может как спасти, так и убить!
Под навесом закусочной было людно. За первым столиком сидел старик с птичьей клеткой, в коей жаворонок клевал семечки, сам старик ел лапшу, причмокивая, и тихо разговаривал с птенцом, объясняя ему, что лапша сегодня жирновата, но в общем — неплохая. За соседним столиком — два носильщика в расстёгнутых до пояса халатах, с потными красными грудями, громко спорили про то, чья команда драконьих лодок выиграет на предстоящих гонках — команда улицы Лотосов или команда Северного Канала. Один утверждал, что лотосовские гребцы в этом году слабые, так как их старшего гребца увели в имперскую гвардию. Второй — что, мол, северо-канальские подсели на рисовое вино и руки уже не те. За третьим столиком сидела толстая тётка в зелёном халате и громко вещала всему заведению, что лапша сегодня переварена, и что во времена её молодости такую лапшу подавать постеснялись бы! Тётушка Лю эту тётку слышала, но не реагировала, потому что та приходила к ней каждую неделю, жаловалась на лапшу, и всё равно ела до конца.
— Тётушка Лю, накормите нас⁈ — крикнул с порога Сань Сан, прям как деревенщина, попавший в столичную закусочную, слишком громко, с радостью, всё это в столице считалось дурным тоном, — Я ваше место давно присмотрел! Всё мимо ходил, а тут, заглянул вот, да не один!
Китаянка Лю приподняла бровь, оглядела вошедших разом. Симпатичный пацан явно не китайчонок, в халате простого бедолаги, с явно накладным усом, и тоненькую красивую девицу в расстегнутой накидке, синем платье, с прилипшими к щеке волосами. Понятно: молодой провинциал привёл девушку, та ему явно нравится, да и тоже не местная, оба измазаны в грязи, оба смущённые. В таких случаях лучше ничего лишнего не спрашивать.
— Заходите, заходите! — крикнула она в ответ так же громко, по-свойски, хотя они были совершенно не знакомы, но главное — что б платили, у пацана же есть вэни? — Вон туда, в угол, за свободный столик! Ху-эр, неси им бульон! Ху-эр, я кому говорю!
Один из племянников, тощий мальчуган лет четырнадцати, метнулся от мойки с недовольным забралом.
— Нам бы руки помыть, — отозвался Сань Сан.
— Это туда, — указал китайчонок на отдельную комнатушку с умывальником.
Закончив, Сань Сан подвёл Мэй за угловой столик, усадил на лавку, сел напротив. Стол был маленький, тёмный, исцарапанный за долгие лет службы и тысячи посетителей, с прожжённым кругом от чьей-то жаровенки. Мэй положила руки на столешницу и уставилась на юношу.
И вот тут, впервые посмотрела на него без всякой спешки. И чуточку сдвинула брови. Лицо у него, конечно, мальчишеское — овал ещё не до конца отвердевший, скулы тонкие. Но было в нём что-то такое, чего она не могла понять. Что-то взрослое.
«Его глаза. Ками… что за взгляд? Разве мальчишка может смотреть так? Как ангел и дьявол одновременно… Он хоть понимает насколько сильный у него взгляд? Пусть он — неофит, но то как он смотрит, мороз по коже. Взгляд наставницы Каэдэ куда более мягок даже в худшие моменты. Родись этот мальчик в семье аристократов и получи приличное образование с тренировками, стал бы великим человеком, возможно министром или военачальником… Вот каковы его глаза.»
Она чуток зарделась, разглядывая его, вперилась взглядом в его родинку под левым глазом — ровная, аккуратная, чёткая, даже какая-то слишком красивая для провинциального мальчишки. Да и кожа бледная, только у шеи немного загорелая и на кистях рук. По всей азии ради такого тона кожи убили бы! Ведь все здесь стремятся быть бледными, сторонясь солнца, мода такая, если ты смуглый, значит работаешь под солнцем, как крестьянин. Выходит, твоё положение в обществе невысоко, в отличие от тех, кто проводит время в министерствах и прочих административных корпусах. Нос прямой, не широкий. Да и сам хоть и скуластый, но посадка не китайская, как и линии бровей. Он вообще ни разу не китаец!
«Кто он такой вообще? Говорил, что приехал в Пекин, но откуда? Северных земель? Он — полукровка? А ещё его манера говорить… весьма странная и дело не в провинции. У него гласные другие. И скулы европейские. Где-то к западу или к северо-западу от Китая. Может, из Дальнего Востока? Или вообще из центральной части Российской Империи? Он мог скрывать происхождение, но не скрывает — ус накладной вон тоже снял с себя при мне, значит, ему всё равно, что я это пойму…»
Это новое наблюдение Мэй аккуратно отложила в мыслях, просто как факт. Самый важный, кстати, аура мальчишки неофитская, а внешность… ну, внешность у людей бывает разная. На западных окраинах Китайской Империи, в Кашгаре и Дунхуане, в Поднебесной живут потомки караванщиков, у которых лица именно такие — тонкие, бледные, с прямыми носами. Сань Сан вполне может оказаться оттуда. Кстати, вот такие странные ужасные на вид тапки на верёвочной подошве как раз в Дунхуане и носят.
«Значит, Дунхуан или Кашгар, — заключила Мэй. — Из обедневшей караванной семьи. Поэтому такой худой. И поэтому такой бледный — в их роду были не только китайцы, но и славяне, степняки, сибирские народы и ещё десятки национальностей. Наверняка его матушка из-за смешанного родства говорит со странным акцентом, и он в детстве слышал два языка, и в одном из них „госпожа“ звучит не так, как в нашем. Всё сходится.»
— Тётушка Лю! — крикнул Сань Сан. — А цзунцзы у вас сегодня есть? Очень хочу попробовать!
— Конечно, есть, мальчик! Какой Дуаньу без цзунцзы! — китаянка Лю самолично подошла к ним между столиками, неся на подносе две глиняные миски, в другой — чайник. — Сладкие или солёные? Сладкие — с финиками и красной фасолью. Солёные — с яичным желтком и свининой. Только солёные сегодня немного острые, имей в
