Попрошайка из Двора Чудес (СИ) - Чинцов Вадим Владимирович

Попрошайка из Двора Чудес.

Глава 1

Мое детство прошло в детском доме Краснодарского края. Мой отец бросил нас в 1949 году, когда мне было четыре года. Мать запила и ее через год лишили родительских прав. Директором нашего детдома был любитель заложить за воротник.

После ВОВ с финансированием детских домов стало еще хуже, а количество сирот увеличилось. Поскольку основной упор делался на восстановление промышленности и городов, особого внимания такого рода учреждениям никто не уделял. И все же государство стремилось выделить все, что было возможным. Другой вопрос, что выделенная одежда, продовольствие часто не доходила по назначению. Дети зачастую носили обноски, мерзнули и недоедали. Унижение человеческого достоинства, грубость, физические наказания были повсеместно. Многие пытались бежать чтобы рассказать о том, как обстоят дела детдомах или просто искать лучшей доли. По большей части, они были предоставлены сами себе. Неудивительно, что в конце пятидесятых годов, дети сами начали писать жалобы руководству страны. Условия их жизни были просто невыносимыми. Как правило, проблемы наблюдались в детдомах, которые находились на периферии. В крупных городах, каждое такое учреждение находилось на балансе предприятия, поэтому порядок там поддерживали нормальный.

В детском доме мне пришлось учиться выживать с первых же дней — Воспитатели с помощью старшаков из подготовительной к школе группы семи лет управляли всеми детьми. Я не стал терпеть унижения старших и привлек к противостоянию с ними своих корешей Кольку Рябого, Илью Найденова и Ваню Дроздова, с которыми я легко сошелся, показав характер в своей старшей воспитательной группе, в которой было двадцать пять человек от пяти до шести лет. В младшая группе были дети от 3 до 4 лет. В средней группе — от 4 до 5 лет.

На меня попытались наехать трое шестилеток, которые держали «масть» в группе. Остальные были разобщены и поэтому троица заставляла делиться хлебом, отдавая часть старшакам. Я медленно пятился к «буржуйке», которые имелись в каждой группе и схватил кочергу.

Ухмылки пропали с лиц тех, кто хотел запинать меня, поставив в положение полураба — помимо отбора хлеба, трое уродов заставляли остальных стирать свои шмотки и дежурить за себя при ежедневных нарядах по мытью полов и по распилке дров. Я размахнулся и кочергой ударил того, что был ко мне ближе по голове, вмиг лицо пострадавшего залило кровью. Второй подставил свою руку, защищаясь от удара и кочерга сломала ему предплечье. Третий в испуге развернулся ко мне спиной и дернул было на выход.

Вот только Рябой подставил ему ногу, а Дроздов и Найденов набросились на рухнувшего и стали пинать его ногами.

Того, кому я пробил башку, отвезли в больничку и через некоторое время в наш детдом заявились с проверкой из МГБ. Директора и воспитателей забрали и больше мы их не видели. С тех пор мы вчетвером и стали теми, на кого боялись наезжать даже старшаки.

К восьми годам нас с пацанами перевели в школу-интернат, директором которого был прошедший с сорок второго года всю войну командир роты разведки 13-ой Кубанской казачьей кавалерийской дивизии Александр Александрович Бондарь, которого все воспитанники и воспитатели звали Сан Саныч.

Директор ввел в интернате такие же порядки как и в суворовских училищах. Строгий распорядок дисциплинировал и приучал к порядку во всем. Сан Саныч исполнял обязанности преподавателя иностранных языков (немецкого, китайского и японского) и физрука, тренируя своих воспитанников САМБО. Мы с моими друзьями стали настоящими фанатами борьбы и к двенадцати годам Сан Саныч нас стал тренировать отдельно вместе с десятком тех, кого он считал способными и перспективными, планируя выставить нас на городские соревнования. Вот только помимо спортивных приемов мы изучали и боевые, постигая науку казака, который еще у своего деда изучал науку кубанских пластунов. В армии Сан Саныч у опытного китайца, служившего в армии инструктором, научился эффективным приемам из китайского ушу.

Как рассказывал сам Сан Саныч, этот китаец был учеником у настоятеля Шаолиньского монастыря Мяосина по прозвищу Золотой Архат, который в свою очередь обучался у прежнего настоятеля, великого Хэнлиня. Этот инструктор обучался не только стилю лоханьцюань («Кулак архатов»), но и закрытым разделам дяньсю («надавливание на точки»), вэйгу («переломы костей»), циньна («заломы и захваты»). В Кулаке архатов преобладали приёмы, выполняемых руками. Большое внимание уделялось точности и гармоничности ударов. Мы помимо всего изучали и Шаолиньские школы цигун: Ицзиньцзин (систему физического и психического оздоровления, включающую гимнастический комплекс, отдельные медитативно-дыхательные упражнения, суставную гимнастику), Сяоугун (систему базовых упражнений, нацеленных на развитие ловкости и гибкости) и Чжаньчжуангун' (систему, в основном, статичных методов работы над внутренней энергией). Техники захвата и контроля (циньна) позволяют воздействовать на суставы, совершать точечные удары и обездвиживать противника.

Сан Саныч успел повоевать с японцами в сорок пятом году и в одном из рейдов в тыл японцев ему вместе с группой из пяти человек удалось взять пленного самурая, с которым к удивлению разведчика ему пришлось повозиться. Японец раскидал сослуживцев как щенков. Сан Санычу удалось таки «вырубить» самурая и спеленать его. Пленный, которого они доставили к своим, после допроса получил предложение вместо отправки в концлагерь для японских военнопленных поделиться своими знаниями, взяв в обучение нескольких специалистов разведки. Одним из них и стал Сан Саныч, который в течении года изучал у японского пленного школу джиу-джитсу дайто-рю айкидзюдзюцу.

К четырнадцати годам я с пацанами стал КМС по САМБО, а к шестнадцати — мастерами спорта. Мы с пацанами, узнав как скифы становились братьями, провели братание кровью, надрезав свои ладони и сцедив кровь в алюминиевую кружку, наполненную домашним вином. Поклявшись в верности, мы осушили все до дна.

В 1963 году мы все четверо поступили в Рязанское высшее общевойсковое командное Краснознамённое училище. С 1962 года училище перешло на новый профиль обучения, и во главу угла были поставлены знания по одному из иностранных языков. Начался приём и обучение иностранцев в училище — здесь обучались вьетнамцы, у которых я с друзьями изучали их родной и французский языки. Во время колониального периода французский язык был основным языком администрации и образования. Многие вьетнамцы получили образование во французских школах и университетах, что способствовало формированию образованного слоя общества, говорящего на французском языке.

После года обучения училище переименовали в Рязанское высшее воздушно-десантное командное Краснознамённое училище, которое перестало выпускать пехотинцев.

Наши знания рукопашного боя уже на первом курсе вызвали интерес у командования училища и, получив лычки младшего сержанта, мы были привлечены к обучению курсантов в качестве помощников инструктора по рукопашке. К концу четвертого курса мы все четверо получили звания старшего сержанта и стали заместителями командира взвода с знанием английского, немецкого, французского, китайского, японского и вьетнамского языков, правда азиатские языки я знал как разговорные, иероглифами я мог написать только простые фразы. Нас звали не иначе как четверка мушкетеров из-за нашей дружбы, переросшей еще в интернате в братство.

Окончив обучение в 1967 году на одни пятерки, я получил несколько предложений по местам службы — остаться в училище в качестве преподавателя рукопашного боя, стать командиром взвода в 26-м отдельном батальоне специального назначения 2-й гвардейской механизированной армии Группы советских войск в Германии или рядовым бойцом офицерской роты ГРУ во Вьетнаме. Моих друзей так же разбросало — Рябой и Найденов получили распределение в Германию, а Дроздов отправился служить в Десятую отдельную бригаду специального назначения Одесского военного округа, от души радуясь возможности служить у моря, которое мы видели всего лишь пару раз на соревнованиях по САМБО.