Русская весна - Норман Ричард Спинрад
Так, явно или скрытно, проявлял себя русский шовинизм, сопротивляясь любому завоеванию национальных меньшинств и воспринимая их как угрозу русской гегемонии в стране. Все особенно обострилось после вступления Советского Союза в «упадочную буржуазную Объединенную Европу». Националистическое движение «Мать-Россия» безусловно выражало настроения меньшинства русских, но тем не менее было у всех на виду. На улицах Москвы хулиганы, приверженцы дядюшки Джо и «Памяти», отпустившие стилизованные усы, в сталинских кителях, громили витрины иностранных магазинов и кафе, терроризировали публику у кинотеатров и театров, где шли западные фильмы и постановки, совершали групповые изнасилования выглядевших по-европейски девушек и избивали тех, кто, по их мнению, обладал примесью инородной крови. На уровне средств массовой информации это выражалось в бесконечных телесериалах, прославляющих Петра Великого, передачах о русской фольклорной музыке, исполняемой теперь в стиле «хеви-металл», и кровавых комиксах о Великой Отечественной войне. В Верховном Совете делегаты в косоворотках, шароварах и сапогах-бутылках, бесцеремонно перебивая выступающих других национальностей, исходили пеной у микрофонов на радость телеоператорам. А в Гагаринском университете национализм проявлялся в том, что таким, как Франя Юрьевна Гагарина-Рид, постоянно приходилось доказывать свою русскость.
Большинство студентов относили себя к еврорусским, о членах «Матери-России» презрительно отзывались как о мужиках, «медведях» или еще хуже, а легкий французский акцент Франи считали особым шиком, но было и множество других людей, превращавших ее жизнь из-за этого акцента в сущий ад.
— Пожалуйста, по-русски, Франя Юрьевна, — говорили они, давая понять, что не разобрали ее абсолютно правильного ответа, заставляя без конца повторять одну и ту же фразу, пока чистота произношения их не удовлетворяла.
Положение еврорусской репатриантки с легким французским акцентом было само по себе достаточно невыгодным, но когда выяснилось, что ее отец — американец, официальная забота о чистоте русского языка уступила место открытой враждебности, которую стали разделять и многие из сокурсников. Если же принять во внимание, что окончательные оценки выставлялись с учетом сугубо субъективных представлений об «общественной работе» студента, то легко понять: все знания и старания Франи оказались напрасны. «Медведи» и реакционеры из числа преподавателей добились того, что набранные ею баллы еле-еле превысили средний уровень. Хуже всего было то, что зачисление в отряд космонавтов в значительной мере зависело от анкетных данных, и Франя это знала. Горькая ирония заключалась в том, что она подвергалась дискриминации как американка, и в это же время у матери в Париже, судя по письмам, начались неприятности из-за сына Бобби, «эгоиста», решившего наперекор всем учиться в США. После знаменитого биржевого бума мать должны были назначить по меньшей мере главой отдела, но тут, как назло, Штаты вторглись в Мексику, а Бобби остался в Штатах, и вместо назначения ее решили заслушать по партийной линии. Только вмешательство доброго старого друга Ильи Пашикова позволило матери сохранить партбилет и остаться на нынешней должности заместителя заведующего.
И все же, хотя отец-американец стал для нее причиной бесконечных страданий, Франя любила его. В свое время он покинул Америку в погоне за мечтой о космосе, но в глазах европейцев все равно оставался американцем, из-за чего сейчас его отодвигали на второй план, а у Франи по той же причине грабительски отнимали возможность попасть в отряд космонавтов.
Ко времени окончания первого курса Франс стало совершенно ясно, что, как бы она ни лезла из кожи, дорога в космонавты для нее заказана. Поэтому, отправляясь на лето в Париж, она всерьез подумывала о том, чтобы бросить университет.
Вот уже две недели Франя бесцельно бродила по Парижу, размышляя над своими проблемами. Посвятить в них родителей она не решалась, предугадывая очередную антирусскую тираду отца и неизбежную после этого ссору. Она поймала себя на том, что скучает по своему спартанскому общежитию в Гагаринском, где, по крайней мере, некогда было грустить. Ощутив ностальгию по этой обители скорби, она поняла, что нужно немедленно уехать. Куда — не важно, но уехать срочно. На Средиземное ли, на Черное море — все равно, лишь бы была возможность целыми днями беспечно валяться на пляже, а ночью предаваться ни к чему не обязывающему сексу, лишь бы подумать в спокойной обстановке, как провести остаток жизни.
Несколько дней Франя набиралась мужества, чтобы обрушить новость на родителей. И вот однажды вечером, когда антрекот по-беарнски удался на славу, бордо подали восхитительное, словом, весь обед прошел на редкость удачно и наступил черед отменного кофе с шоколадным печеньем, она рискнула:
— Я думаю, будет неплохо съездить куда-нибудь к морю — отдохнуть, подумать… А на обратном пути в Гагаринский я заеду на недельку в Париж… если поеду обратно…
— Если поедешь обратно? — переспросила мать. — Значит, все эти разговоры о том, чтобы бросить учебу, были всерьез? А как же твои успехи в течение года? Или ты все-таки не успеваешь?
— Мама, я тебе тысячу раз говорила: стараюсь со страшной силой, но — все бесполезно: политика!
— Ты уверена, что это не предлог для самой себя?
— Предлог?! Ну ты даешь! — в отчаянии воскликнула Франя. — Я никогда не увиливала от тяжелой работы.
— Да, но…
— Оставь ее, Соня, — вмешался отец. — Ты сама знаешь, что она всегда была отличницей!
— Значит, ты, Джерри Рид, советуешь своей дочери бросить все, ради чего она так старалась?
— Я советую тебе не винить Франю в том, что творят эти чертовы русские!
— Папа, прошу тебя, — застонала Франя.
— Я не говорю, чтобы ты все бросила, дочь. — Он повернулся к матери. — Я сказал, Соня, только одно. Несправедливо обвинять Франю в лени, когда хорошо известно, какая чертовщина творится в России. Вот что я сказал!
— Принято к сведению, — сухо сказала мать. — Иногда ты бываешь прав.
— Я всегда бываю прав, Соня. Вначале они поступили так со мной, сейчас…
— Достаточно, Джерри! Вопрос в том, что теперь делать.
— А что мы можем сделать? — горько отозвался отец.
Джерри вздохнул. Он выглядел таким потерянным и несчастным, что Фране захотелось подойти и приласкать его. Впервые она по-настоящему поняла, чту испытывает отец, видя разбитыми все мечты — свои мечты, своей дочери — и не имея возможности что-либо сделать. Ей хотелось оказаться сейчас в общежитии Гагаринского. Или на залитом солнцем пляже. Или на бесцветном лунном грунте под холодным черным небом. Где угодно — только не здесь. А если здесь, то только не сейчас.
