Мизгирь - Елена Ликина
— Спасибо! Ценю! — от души поблагодарил ее Монах, разламывая пополам ржаную краюшку. — Добрая из тебя получилась бы хозяюшка мужу на радость!
— Свят, свят, свят. — отплевалась самобранка и попросила ее свернуть.
Хлеб оказался чуть кисловатый и пресный. В липковатой мякоти попадались частички сухих трав. Соли не чувствовалось совсем, и Монах вспомнил, что раньше соль считалась большой ценностью.
Монах отщипывал понемногу, запивая молоком и раздумывал о том, где дальше станет искать Дуню.
Агашка явилась, когда он собрался наведаться в подпол.
Проскользнула в дом, но в комнату не пошла — замерла, ощупывая взглядом все вокруг. Волосы ее растрепались, под глазами пролегли круги, топор в руках подрагивал.
— Что-то не так? — тихо поинтересовался Монах и тоже огляделся.
— Дым… вертит-крутит… — выдохнула Агашка. Оставив топор возле порога, быстро подошла к печке, провела ладонями по теплому боку, вслушиваясь в доносящиеся из топки звуки.
— Что — дым?.. — не понял Монах.
— Вертит-крутит… как у ведемы или колдуна… Я уж подумала, что проглядела, не досмотрела тебя…
Поведя плечами, Агашка сбросила широкий черный платок и оказавшись перед Монахом, принялась его обнюхивать. Зрачки её полностью перекрыли радужку, ноздри затрепетали по-звериному, острые белые зубы прикусили до крови губу. Из горла вырвалось утробное глухое ворчание, и Монах невольно попятился, схватившись за защитный опоясок на рубашке.
— Чары тебя берегут… — выдохнула Агашка и тоже отступила. — Потому как простой человек… не ведьмак…
— Что не ведьмак — мы в прошлый раз выяснили. — Монах выдохнул и показал рукой на стол. — Угощайся. Здесь хлеб и молоко.
— Но почему дым крутит?.. — Агашка не обратила внимания на его приглашение.
— Я для растопки угольки из ведьминого дома использовал. — признался Монах.
— Это из какого? — сдвинула брови Агашка.
— Из наших мест. С собой принес. Вон, остатки в мешочке.
Она подошла, обнюхала мешочек и только после того осторожно заглянула внутрь.
— Убедилась?
— Чужим пахнет.
— Это да. Наш мир вашему чужд. — Монах вздохнул. — Собственно за этой ведьмой я сюда и явился. Про нее тебя расспрашивал. Ты присядь, а я расскажу.
И он рассказал Агашке все, что знал о Дуне — интуиция подсказала, что не стоит скрывать от нее правду. Девица слушала, катала хлебный мякиш по столу, задумчиво кивая и все больше хмурясь. А потом попросила Дунин гребешок.
Подержала в ладонях, пошептала и провела зубцами по гладко зачесанным надо лбом волосам, пригладила прядки у висков, косу расплетать не стала. Прикрыв глаза, принялась раскачиваться и бормотать, обращаясь к гребню, чтобы помог.
Гребень, вероятно, послушался, потому что Агашка выдала неожиданное:
— Девица твоя на мельнице… Тоща да бесцветна… Одни волоса только и хороши… спит теперь…
— Спит? — изумился Монах.
— С мельника порчу сняла… от мизгиря защиту выставила… сильная ведема!
Агашка покачнулась и стала заваливаться на бок. Монах придержал ее, не зная, как помочь.
— Молока подай…
Конечно же, молоко!
Монах осторожно поднес крынку к губам, и Агашка жадно глотнула.
Вытянув все до донышка, пожаловалась, что после таких поглядов голова как не ее делается. А молоко недужье хорошо оттягивает.
— Про молоко тоже колдун подсказал?
— С чего бы? Про молоко у нас даже ребятишки знают. Мелентьевна об том учит. Молоко хорошо чары проводит. На него порчу ставят и порчу снимают. По молоку смотрят. Росой разбавляют и пьют, чтобы молодость дольше сохранялась…
— Отличный рецепт! — одобрил Монах. — И на косметологов тратиться не надо!
— Мелентьевна говорила, что колдун и мельник браться, — Агашка облизнула губы и отставила крынку. — Их три было, погодков. Мельник, колдун и мизгирь.
— Дай угадаю. Младшенький отбился от рук?
— Его прабабка испортила. Он слабым уродился, мать родами померла. Бабку ихнюю лешак за собой сманил. Деда медведь задрал на охоте. А отец ихний — из цыганчи. Шалый, перекати-поле. Всех троих прадед с прабабкой и тянули. Прадед кузнецом был, под Сварожьим благословением родился. От него сила к двум старшим перешла. А прабабка младшего пестовала. Она великая пряха была, и соткала ему рубаху паутинную, чтобы силы в ней черпал. А он вместо благодарности прабабку водяному сплавил…
— Дивный ребенок… — Монах привычно поглаживал рубец от шрама. — Эту информацию тоже Мелентьевна поведала?
— Колдун. Уже после того, как я силу у него переняла. Он и топор мне завещал. — Агашка кивнула в сторону порога. — Прадед два топора выковал и страшим братьям раздал.
— Ясно. Ты топор для защиты с собой прихватила?
— Для защиты. Круг подправляла, что колдун вокруг Перги прочертил. От упырей.
— Топором? — удивился Монах.
— Топором прочерчено, топором и подправлено. Я топор вместе с домовыми себе забрала. Уже после.
— Поэтому в доме так тихо было. Никто меня не встретил, к лепешке не притронулся.
— В лапте всех перенесла. Они у колдуна молодые, до дел охочие. Наш то совсем одряхлел, еще дедкиного прадеда нянчил. Теперь с печки ими командует… — Агашка улыбнулась и на щеках проступили аппетитные ямочки.
Монах тоже улыбнулся и вздохнул, подумав о том, как сильно изменится за века ее внешность. И Агашка, словно разгадав его мысли, вдруг промолвила другим, грубоватым, чуть поскрипывающим голосом:
— Побочка от колдовства никого не щадит! Ведеме суждено стать каргой ежели долго вековать станет.
Потом моргнула и провела рукой по лицу, словно просыпаясь:
— Устала. Пойду пока дедка не хватился. И ты поспи пока время еще есть. Утром куклу совью из соломы. Она на мельницу тебя проведет. А пока запри за мной. Чтобы никто не беспокоил.
Глава 8
Разбудило Дуню смачное чавканье — спиной к ней за столом сгорбилась внушительных размеров фигура, с жадной торопливостью поглощающая что-то из горшка. Ни Липовны, ни щурка рядом с фигурой не просматривалось, и Дуня решила, что их голоса ей причудились во сне.
Стараясь не шуметь, Дуня уселась на лавке, и фигура как почувствовала — обернулась, утирая рот рукавом рубахи. Икнув, поднялась во весь свой огромный рост и, поклонившись, пророкотала:
— Благодарствую, матушка. К жизни меня вернула! Отогнала прочь паучье хворобьё́!
— Вам полегче? Голова не болит? — Дуня подобралась под цепким изучающим
