Тайга заберет тебя - Александра Косталь
Спичек не осталось. А окровавленная Настенька продолжала следить за каждым движением из окна.
– Будьте вы прокляты, – выплюнула Тома, теряя к ней любое сочувствие и сверля взглядом. – Будьте вы все прокляты!
Ее трясло, но не от холода, а от распирающей изнутри злости. И беспомощности. Пока она будет бегать за другим коробком, Настенька перебудит весь дом. Настенька… Так называл ее отец, в то время как дочку просто:
– Тамарка!
Как зовут торговку пивом. Немного растянуто, с явным пренебрежением и указкой. Тома ненавидела свое имя именно из-за того, как его произносил пьяный отец, в то время как мамино «Томочка» могла слушать бесконечно.
Может, и к лучшему, что они теперь вдвоем. Но это не значит, что она простит этой семье все произошедшее.
Мама, мягкая и сердцем, и характером, способна была только уехать, сбежать от проблем и горя. Сменить дом, край, всех знакомых – так ей легче, чем встретиться лицом к лицу с проблемой. А вот дочь была в отца. Если ее что-то не устраивает, она берет тяжелое, острое или горючее и идет разбираться.
Настенька, продолжающая это время стоять и смотреть на гостью через стекло, вдруг шагнула назад, исчезая в темноте комнаты. Тома заметалась, бегая взглядом по окнам, надеясь снова ее поймать, и ощущая, как во рту пересыхает от волнения.
Спичек нет, так что нужно уходить, пока никто не засек – мать, конечно, заметит пропажу солярки, но будет не в том состоянии, чтобы устраивать скандал. Горючее можно было продать и выручить немного денег, хотя они все равно не спасут их на новом месте. Не стоит жалеть каких-то пяти литров.
Та уже развернулась, чтобы ни с чем вернуться домой, как за спиной послышался скрип. Так медленно открывалась дверь, являя на пропитанном соляркой крыльце Настеньку. Раны чудесным образом зажили, хотя Тома была уверена, что не ошиблась, приняв тени за кровь. Порезы точно были. Она даже протерла глаза, думая, что слепящий фонарь над головой не дает разглядеть их, но Настенька была абсолютно здорова.
– Иди домой, пока ноги не отморозила, – сквозь зубы прошипела Тома и уверенно направилась к калитке.
Но тонкий голосок, едва различимый в порыве ветра, заставил обернуться.
– Папа по тебе скучает.
Она сжала кулаки и медленно задышала, пытаясь успокоиться. Гнев поднимался жаром в жилах, и хотя Настенька теперь выглядела здоровой, Тома сомневалась, что так и останется.
Усмирить новый приступ не вышло – она подскочила к крыльцу, хватая девчонку за плечи, и с силой затрясла, яростно шепча:
– Папа уже ни по кому не скучает, потому что он мертв. Знаешь, что такое мертв? Его загрызли лесные звери на зимовье, на которое он не должен был идти, да твоя мать надоумила, чтобы ее саму волки разодрали. И не твой это папа, а мой. Твой папа сбежал, едва узнал, что у него родилась такая, как ты!
Тома рассчитывала, что слова вызовут у Настеньки слезы или хотя бы обиду в стеклянном взгляде. Но девочка продолжала стоять с тем же непроницаемым лицом, глядя на нее широко распахнутыми глазами с почти белой радужкой.
– Папа не умер, – нарочито медленно произнесла она, будто едва управляла собственным языком. – Папа жив. Он в лесу. И очень по тебе скучает.
– В каком, к черту, лесу? Его загрызли, иначе бы он вернулся домой! – прикрикнула на нее Тома.
Глаза начинало жечь от горячих слез. Обида, которую она хотела вызвать в Настеньке, захлестывала ее саму с головой, и дышать становилось все тяжелее. Руки крепко сжимали плечи девочки, так что прощупывалась каждая косточка под кожей. Тому трясло, но это никак не передавалось Настеньке – казалось, теперь она даже улыбалась глазами, прижимая к себе медведя.
Наверняка самодельного. В поселке были проблемы со снабжением, а детские игрушки и вовсе можно купить только в крупных городах – столице республики, например. Томе отец привез кукол и большого белого зайца именно оттуда. А медведь, которого она видела, был сшит из настоящего бурого меха, с глазами-бусинами и пришитыми лапами по типу человеческого тела. У охотников такие игрушки не редкость.
Должно быть, отец Томы и сделал. Кому еще пришло бы в голову пустить настоящий мех на игрушку? А к семье Елены Федоровны у него всегда было особое отношение. Даже слишком особое, так что даже собственная оставалась на втором месте.
Когда взгляд вернулся к Настеньке, она вдруг дернула плечами, сбрасывая объятия, и со всей силы впечаталась в Тому, оплетая ее шею сухими ручками. Та замерла, не совсем понимая, что происходит, в то время как холодное, как кусок льда, тело продолжало прижиматься к ней со всей силы.
Тома запрокинула голову, замечая движение рядом с трубой. Дым вдруг стал приобретать человеческие очертания и полностью отделился от нее. Существо с длинными ногами и руками, свисающими почти до пят, было в полтора раза выше самого дома. В дымном теле виднелся светящийся скелет, но никаких черт лица не угадывалось – у существа было абсолютно плоское лицо, как разделочная доска, и только два светящихся глаза скользили по двору.
Оно перемещалось медленно, едва двигая конечностями, но от его движений все внутри холодело от ужаса. Тома застыла, позволяя Настеньке висеть на себе, но не могла оторвать взгляда. Все мышцы напряглись, и, чувствуя это, девочка отстранилась, оборачиваясь.
Существо медленно подняло руку, и вместо человеческой ладони на ней оказалась культя с отростком на месте большого пальца. Но это не помешало ею щелкнуть, а следом на них обрушилась волна.
Крыльцо и стены по периметру вспыхнули, поднимая пламя выше окон. Сначала Томе показалось, что его языки облизывали дом, оставляя темные следы и съедая краску на подоконниках почти мгновенно. Когда она, наконец, отмерла, стало понятно, что нечто сделало работу за нее – теперь никто не сможет вырваться из этой крепости.
А в следующую секунду огонь стал стремительно приближаться.
Тома не успела ничего сделать – пламя взмыло ввысь, окружая ее со всех сторон. Прежде чем она потеряла двор из виду, стало понятно, что дом полностью цел и вокруг нет даже искры.
Задыхаясь от недостатка кислорода, Тома могла лишь ждать, пока кольцо сомкнется и от нее останется лишь пепел. Сквозь огня она едва сумела расслышать, как Настенька воскликнула:
– Не надо! Пожалуйста!
Огонь стих в тот же миг. Просто растаял, как снег под весенним солнцем,
