Мизгирь - Елена Ликина
Размышляя о том, что здесь случилось, Дуня предположила, что мельник рассорился с местным водяным, за что тот и наслала на него беду. Но вспомнив, как стонало под мостом, засомневалась.
Ей вдруг вспомнилось, что атрибутом мельниковой силы и удачи, а также магических способностей считался топор. Посвященный мельник всегда носил его за поясом и слыл в народе кем-то вроде колдуна: мог заговаривать, насылал и снимал порчу, неплохо разбирался в травах.
Почему же он не смог защититься от чар? Это было странно.
Дуня снова пошла в обход дома. Теперь она искала топор.
На печке его не было, в комнате тоже. Не обнаружился топор и в кладовой, а в подпол Дуня не полезла.
От холода ее стало потряхивать, и Дуня решила затопить печь. Береста, как и несколько расколотых на половинки поленьев обнаружились в сенях. Дуня перенесла их в комнату, выгребла из топки золу, припорошив все вокруг черной пылью, и положила туда кусок бересты, чтобы проверить тягу. Не придумав ничего лучшего, прищелкнула пальцами и подожгла от искры сухую кору.
Дуня действовала ловко и быстро — и вот уже дрова в топке уютно затрещали. оттуда потянуло ровным теплом. Привалившись к горячему боку, Дуня грелась и смотрела, как сквозь мутные окошки постепенно наползает темнота.
Нужно было поставить на мельницу защиту от нежеланных ночных визитеров, да и от мизгиря тоже. Хотя на то, что ее защита спасет от колдуна надежды было маловато — если он смог добраться до мельника, то доберется и до нее тоже. Но об этом Дуня запретила себе думать.
Мельник все постанывал и причитал с лежанки, и Дуня собралась приготовить для него целебный отвар.
Родовая память подсказала, что вода из-под мельничного колеса обладает особенной силой. Ею лечат болезни, сводят порчу, смывают сглаз. Вот только сейчас мельница простаивала, и вода в запруде выглядела мутной и неприятно пахла. Пришлось пройти немного дальше, чтобы подчерпнуть проточной воды из реки. В камышах шуршало, чуть в стороне шумно плескалось и отфыркивалось, слышались мелодичные шепотки. Дуня не стала выяснять кто там резвится. Занесла ковшик с водой в дом, а сама побежала вокруг мельницы, присыпая землю золой из печки и нашептывая защитные слова.
Этого ей показалось недостаточно.
Заложив дверь широкой задвижкой, Дуня прикурила каждое из мельничных окошек дымком от запор-травы. Траву она нашла в разоренной кладовой и порадовалась запасливости мельника — за бочками в самом дальнем углу приткнуто было несколько больших мешков, в которых помещались плотно набитые сушкой холстинки, все тщательно обвязанные веревочками и помеченные особыми символами, вышитыми красной нитью. Символы были незнакомые, и Дуне пришлось искать нужный сбор по запаху, благо у нее появилась эта способность. В запасах мельника помимо цветов ромашки и зверобоя, ароматной мяты и крапивы имелся даже белый кинря, с помощью которого можно было управлять водой. Нашлась там и запор-трава, которая помогала искать клады, усмирять моргульков и могла использоваться для защиты жилища.
После того, как все окна были окурены, Дуня согрела воды, заварила обнаруженный среди запасов иван-чай, выпила сама и попыталась напоить мельника. Но тот лишь мычал и отплевывался, и все бормотал про грызущие голову зубы.
Нужно было попытаться помочь бедняге. Дуня понимала, что своими действиями она пошлет новый сигнал мизгирю, поманит его сюда как маячок. И все же решилась провести обряд.
Отодрала от платка приличный кусок, намочила его в чистой воде, обернула им голову мельника, поверх положила ладони и запела-завела:
— Встану я благословясь, пойду перекрестясь из дверей в двери, из ворот воротами. Выйду я в чистое поле. В чистом поле стоит дубище, на этом дубище сидит серое котище. Он омывает, очищает все думы, призоры, все переговоры с белого тела, с ретивого сердца, с буйной головуши, с серых очей, с черный бровей. Аминь моим словам.
Она говорила, и мельник постепенно успокаивался. Перестал дергаться, пытаясь сорвать с головы тряпку и больше не стонал, только сопел тяжело и шумно. Дуня брызнула водой с руки на его лицо и влила в рот несколько капель. А потом коснулась пальцем губ, запечатывая заклятку.
Когда мельник забылся сном, тоже прилегла на лавку — блуждание по лесу и обряд порядком вымотали ее.
Дрова в печке тихо потрескивали, мельник немузыкально храпел, и под этот аккомпанемент Дуня задремала. Уже в полусне услышала тихие голоса рядом:
— Куды это нас занесло, Липовна?
— На мельнице мы. Неуж не узнал? Ведема мельника выправляла да умаялась.
— А Тренька с Фенькой куды подевалися?
— Почем я знаю, сивая твоя борода! — с досадой прицокнула Липовна. — Сходи лучше в кладовую. Принеси репы. Настрогаю на полосочки да в печи посушу. Ведема голодная проснется. Да и мельник пожрать горазд. Завтра с кашей и подам. Заместо хлеба.
— Где это видано, чтобы на меленке муки не было!
— А то ты не видишь, что с мельником приключилося? Иди за репой и не спорь. А я пока здесь приберусь.
— Чего ведема здесь позабыла?
— Защиты хотела испросить, да сама ее и поставила. Слышь, скребется снаружи? Явились ужо. Да только запор-трава никого не пропустит.
— А ежели сам явится? Чую, не обошлося здесь без его чарованья.
— Тьфу на тебя! Прикуси бороду, щуро́к!
— Ты мою бороду не трожь. А поопаситься надо! Слыхал я, есть у мельника особенное полотно. Прабабой его из паутины сотканное.
— Может и есть, да только что ж не помогло ему? — Липовна зашерудила в топке кочергой. — Ты меньше болтай да репу неси. Да зерна какого набери. Кашу запарю к утру. Будем ведему откармливать.
Глава 7
Панкратий Власович привел Монаха к неказистому домишке под соломенной крышей, возле которого толпились местные.
Народу на сходе собралось прилично. При появлении Монаха шепотки смолкли и все бороды повернулись в его сторону. Стоящие за спинами мужиков бабы привстали на цыпочки, пытаясь получше рассмотреть новоявленного ведьмака.
— Здорово, ребятушки, — Монах приветственно взмахнул рукой и лениво обвел взглядом собравшихся. Внешне он выглядел совершенно спокойным, но в груди холодком покалывала тревога.
— Здорово, добрый человек, — вразнобой послышалось из толпы. — Здорова-а-а… Будь здрав…
— Говорят, ты на поселение к нам? — полюбопытствовал рябой мужичонка в расхристанном зипуне. — Заместо старого
