Любить зверя - Таня Володина
Дима вернулся на велике. Привёз сумку с хирургическими инструментами, капельницу, кучу лекарств.
— Для людей подойдёт? — спросила я.
— Так ведь люди тоже животные, — обронил Дима, а я не поняла, шутит он или говорит всерьёз.
Поднатужившись, мы переложили раненого на стол и приступили к операции. Хотелось зажмуриться и убежать, но я прикусила губу и всячески помогала Диме — подавала инструменты, промокала кровь, держала лоток с грязными тампонами. Через десять минут сосредоточенного пыхтения Дима достал щипцами сплющенную пулю:
— Вот она! — гордо объявил он. — Сейчас обработаю канал и зашью дырку. Ничего важного не задето, насколько я могу судить. Следи, чтобы он не проснулся.
Я передвинулась к голове незнакомца и промокнула его лицо влажным махровым полотенцем. Мужчина находился без сознания, но мне казалось, что ему нестерпимо больно. Губы запеклись от жара, между бровями прорезалась морщинка. Я ощущала его боль, словно свою, и это было очень странно. Возможно, так матери ощущают боль своих детей.
— Всё готово, — сказал Дима, складывая в лоток иглу и пинцет. — Сейчас переложим его на диван, и я поставлю капельницу. Потом мне надо будет уйти, а тебе придётся с ним посидеть.
— Я посижу.
Он кивнул, стаскивая с лица медицинскую маску:
— А я зайду вечером. Надеюсь, к тому времени он очнётся.
— Спасибо тебе большое, — я не знала, как выразить свою благодарность. — Ты его спас.
— Это ты его спасла, — возразил Дима, собирая сумку.
— В любом случае спасибо. И… не говори никому про него, ладно? Он не хотел огласки.
— Не скажу, — заверил Дима и подмигнул: — Это будет наша тайна.
Когда он ушёл, я прибралась в комнате и подтащила кресло к дивану. Забралась в него с ногами и наконец-то расслабилась. Какое беспокойное утро! Наблюдая за тем, как медленно капает лекарство в капельнице, я позвонила в больницу. Узнала о состоянии бабушки (никаких изменений, к сожалению) и предупредила, что сегодня не приду. Потом набрала Марка. Сказала, что люблю его больше всех на свете. Он рассмеялся своим глубоким бархатным голосом и ответил, что хотел бы услышать это признание ещё раз, — дома, вечером, в постели.
На душе потеплело. Как же мне повезло с мужем!
Незнакомец всё ещё не приходил в сознание, но его дыхание выровнялось, а температура понизилась. Градусником я не пользовалась, потому что он и правда мог быть сломан, — ну не бывает у людей сорок два градуса! — но ладони своей доверяла. Для надёжности приложилась ко лбу губами и замерла, пытаясь разобраться в противоречивых чувствах. К своему стыду, я чувствовала только одно желание — поцеловать что-нибудь ещё. Его щёку или губы. Об остальном я старалась не думать, полный бред…
Я зашла в интернет и поискала информацию о скитах и староверах в нашей местности. Дима не соврал, такие тут водились. Никто точно не знал, где они находятся, но, по рассказам стариков, километрах в тридцати от Мухобора располагалась деревня староверов. Якобы люди бежали в леса после раскола русской православной церкви ещё в семнадцатом веке. С тех пор они там и жили уединённой общиной — без связи с внешним миром, по своим строгим правилам, очень закрыто. Женились только на своих, рожали в лесу, умирали в лесу. Я поёжилась. Наверное, выродились подчистую за триста лет кровосмешения.
А вот монахи-отшельники могли быть и современными. На Севере монастырей много, некоторые братья предпочитали жить обособленно. Кое-кто давал обеты — например, обет молчания…
Отвлёкшись от чтения, я увидела зелёные глаза, которые внимательно меня рассматривали из-под светлых пушистых ресниц.
— Привет, — вырвалось у меня. — Как ты себя чувствуешь?
Он ничего не ответил. И даже хуже — я не прочитала в его гипнотических глазах ни единой мысли. Необычное ощущение, как будто разговариваешь с глухим. Может, он знал только церковнославянский? Божий праведник мой прекрасный, свете тихий моей души, как говорила великая русская поэтесса.
Я подошла к нему и уже привычно коснулась горячей щеки костяшками пальцев. Он резко отдёрнул голову, словно моё прикосновение было ему противно.
Обидно!
Я сдержанно сказала:
— Мы с Димой Истоминым… Это мой друг, он ветеринар… Короче, мы вытащили пулю из твоего живота. Вроде там ничего не задето, жить будешь. А дырка в плече чистая, затягивается потихоньку.
Он рывком сел на диване и спустил ноги на пол. Игла выскользнула из вены, на сгибе локтя появилась кровь. Вот же неугомонный кадр!
— Стоп-стоп-стоп! — я наклонилась и схватила его за плечи. — Куда это ты собрался? Ты забыл, что у тебя нога сломана? Ты никуда не сможешь уйти.
Он откинулся на спинку дивана — но не потому, что передумал бежать, а чтобы я перестала его удерживать. Медленно выдохнул сквозь зубы. Ему явно не нравилось, что я его трогала. Он этого не сказал, но я и без слов почувствовала, считала язык тела. Обычно мужчины от меня не отшатывались с такой нескрываемой антипатией.
Я демонстративно убрала руки назад:
— Извини, но я была вынуждена к тебе прикасаться. — И добавила, наблюдая за выражением его лица: — Вчера я тебя помыла — всего, с ног до головы. С тебя столько грязи сошло, что пришлось несколько раз менять ведро с горячей водой. Такое ощущение, что ты не мылся года три.
Он промолчал. Даже взгляд не поднял. Осматривал свою ногу, зафиксированную между дощечками. Бинт уже растрепался, надо бы поправить.
— Ты что, дал зарок не мыться до морковкиного заговенья? Я слышала, некоторые монахи никогда не моются и бороду не стригут. Это правда? Что ты молчишь?
Он устроил ногу на диване и лёг на подушку, не обращая внимания на мои потуги его разговорить. Демонстративно прикрыл глаза. Нереально длинные и густые ресницы образовали тень в подглазьях. Он делал вид, что меня не существовало.
Вот же сволочь неблагодарная.
— Всё с тобой понятно, ты дал обет молчания, — сказала я и пошла на кухню за едой.
Вернулась с подносом. Принесла чай, хлеб с холодными котлетами и творожные сырки. Поставила на столик перед больным:
— Ешь, старообрядец.
Он и бровью не повёл.
— Послушай, — сказала я более мягким тоном, — тебе нужно есть, чтобы быстрее поправиться и вернуться в свою деревню. Или келью, не знаю уж, где ты обитаешь. Со своей стороны я тоже заинтересована, чтобы ты как можно скорее покинул Мухобор. Во-первых, тебя ищет Треф — тот самый охотник, который гонялся за
