Игрок, забравшийся на вершину. Том 12 - Дмитрий Владимирович Михалек
Где-то между сороковой и сорок пятой попыткой его накрыло отчаяние. Бесполезное, липкое, выматывающее. Это не было похоже ни на что другое. Остаться наедине со своими мыслями в абсолютной беспроглядной тишине, без какого-либо ощущения… Он был уверен, что это стало его новым кошмаром и как же ему повезло, что не придётся проходить тот склеп.
Ворон почти сдался. Мысль о том, чтобы отложить испытание, вернуться позже, заняться другими делами, раз уж с этим не получилось, как и всегда, в таких случаях манила и на этот раз, парень был близок к этой черте как никогда.
Это испытание не было склепом, где сдаться, значит потерять шанс выполнить квест. Это не было испытанием героев, которое является уникальным по своей природе и соответственно награды стояли всех мучений.
Это была просто пустота.
В ней не было ни мучающей жажды, не бесконечного пути в никуда, не палящего без конца солнца. Никто не нападал, не заставлял ничего делать или выбирать.
Там не было ничего. Абсолютно.
И самое главное, он мог вновь вернуться к этому испытанию, не боясь ничего потерять.
Вот только тот, кто никогда в ней не окажется, не сможет ощутить даже толики того отчаяния, опустошения и отсутствия.
В какой-то момент, рядом присел Ламаниэль, который заметив, что Ворон уставившись на маску в нерешительности, поинтересовался:
― Не получается?
― Что? А, да. ― Ворон от неожиданности вздрогнул и глухо ответил: ― Я пытаюсь понять, как это работает, но пока безуспешно.
― Хм… Я помню её описание. Что-то с нирваной. Так и? Чего именно ты хочешь добиться с её помощью?
― Я… ― Ворон задумался о том, как бы понятней объяснить. ― Я ищу, скажем так, просветление, понимание того, что есть пустота. Или же пустотность. В общих чертах я могу представить, что это такое, но вот осознать…
Наступила тишина. Эльф замолчал, обдумывая его слова, а затем вновь заговорил:
― Твоя ситуация напоминает человека, который пытается удержать туман в ладонях.
Ворон с непониманием уставился на старика, который сидел рядом, подобрав под себя ноги, и смотрел на [сердце леса] с привычным умиротворением.
― Туман?
― Ага, ― подтвердил Ламаниэль. ― Ты сжимаешь пальцы что есть силы, а когда разжимаешь ― там пусто. И ты думаешь, что у тебя не получилось, что ты сделал что-то не так. Но дело не в тебе. Когда ты пытаешься удержать туман в ладонях, ты сжимаешь пальцы, пытаешься захватить его, заключить в клетку из рук. Но туман ― не имеет формы, которую можно зафиксировать. Он просачивается между пальцами, утекает, исчезает. Чем сильнее сжимаешь ― тем быстрее он уходит. И в итоге ты остаёшься с пустыми руками и чувством провала. Но если ты не сжимаешь ладони, а просто стоишь в тумане, дышишь им, позволяешь ему касаться лица, забираться в лёгкие, оседать на волосах ― ты становишься частью тумана, а туман становится частью тебя. Ты не владеешь им, но ты наполнен им.
Ворон нахмурился, чувствуя, что в словах эльфа есть какой-то смысл и начал думать о своей ситуации. Старик же тем временем продолжал говорить, словно размышляя вслух.
― Я видел такое много раз. Приходят люди в лес, видят красоту и пытаются её забрать. Срывают цветы ― цветы вянут. Ловят бабочек ― бабочки умирают. Пытаются поймать эхо ― а оно только смеётся в ответ. И уходят с пустыми руками, думая, что лес скупой. А лес просто не даёт себя схватить. Он даёт себя чувствовать. Это разные вещи.
Эльф замолчал, давая словам осесть в тишине.
― Есть одна история. О мальчике, который очень боялся темноты. Он зажигал свечи везде, где только мог, носил с собой факел даже днём, и всё равно боялся, потому что тени от огня танцевали по стенам и пугали его ещё больше. Однажды он пришёл к мудрецу и спросил: «Как мне перестать бояться темноты?». И мудрец ответил: «Погаси свечу».
Эти слова, словно зажгли лампочку в голове Ворона, и он подумал, что возможно именно страх раствориться в пустоте, как раз и препятствует ему?
Не говоря больше ни слова, он надел маску снова.
Пустота всё ещё оставалась враждебной, но уже не такой пугающей. Она просто была ― огромная, бескрайняя, равнодушная. Ворон висел в ней и пытался понять, чего от него хотят.
Он перебирал в голове обрывки знаний о буддизме, о нирване, но они рассыпались, не складываясь в картину. Мысли текли непрерывным потоком, и он цеплялся за них, как за спасательный круг, потому что без них оставалось только это ― ледяное, бесконечное ничто.
Парень перестал замечать время. Мир за пределами маски истаял, превратился в далёкое воспоминание. Была только пустота и он, точнее то, что он привык называть «он». И с каждым разом это «он» становилось всё более призрачным.
Ворон научился не шарахаться от тишины. Научился не хвататься за первую попавшуюся мысль. Он просто висел и смотрел, как мысли приходят и уходят, как волны, не пытаясь их удержать или отогнать. И в какой-то момент, сам не заметив когда, он перестал искать того, кто смотрит.
Осталось только смотрение. Исчезла иллюзия отдельного наблюдателя. Осталось чистое восприятие, чистое присутствие, не привязанное к личности.
― Ты держишь чашу, путник, ― раздался голос, и от неожиданности Ворон чуть не рассыпался на части.
Голос шёл ниоткуда и отовсюду одновременно. Он звучал прямо в том пространстве, где только что метались мысли.
― Чаша эта полна до краёв. В ней плещется твоя обида на тех, кто тебя предал. В ней растворена горечь потерь. В ней, словно тяжёлые камни на дне, лежат твои представления о том, кто ты есть. Человек. Король. Бессмертный. Муж. Друг. Убийца. Ты наполнил чашу до краёв, плотно утрамбовал всё это и теперь удивляешься, почему в ней нет места для покоя.
Ворон хотел возразить. Это же не просто «представления»! Это его жизнь, его опыт, его шрамы ― те, что на теле, и те, что внутри. Это и есть он. Без всего этого от него ничего не останется.
Но голос не спрашивал, он просто констатировал.
― Эта вода, что ты так бережёшь ― она не плохая и не хорошая. Она просто старая. Но дело не в возрасте. Дело в том, что ты считаешь её своей неотъемлемой частью. Ты сжился с ней, сросся. Ты думаешь, что если выплеснуть её, то от тебя самого ничего не останется.
