Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад
Слепая фанатичная вспышка пронзила мозг Джека: изувеченные тела, мягкие слизистые железы-мокрицы, истекающие вечной вампирской эссенцией, наполняющие вены кровью уничтоженных детей; крокодиловая пасть безумия Говардса, охотно и широко раззявленная в предвкушении подачки в виде свежей раковой плоти; Говардс – неприступный за всеми слоями умно выстроенной защиты: пятьсот миллиардов долларов из карманов лежащих в морозной спячке трупов, купленный президент (на чьи шиши купленный?), Конгресс, всегда выступающий на его стороне… Бессмертное чудовище, вампир, имело все шансы и дальше спокойно продолжать свое гнусное существование.
– Тебе хватает наглости думать, что это тебя спасет, Говардс? – взвыл он. – Думаешь, этим ты спасешься? Учитывая, что пересадил в меня… в меня… – Джек скорчился, как от удара невидимого хлыста, – … эти дьявольские штуки… ты вот прямо так сильно уверен, что мне захочется с этим жить? Я угроблю тебя, Говардс, это решенный вопрос. Угроблю тебя, даже если это будет стоить мне жизни.
– Не только твоя жизнь на кону, – молвил Говардс. – Тебе не нравится мое бессмертие? Я не особо удивлен. Ты ведь всегда был сумасшедшим идеалистом. Да ради бога! Хочешь подыхать – это твое дело. Но если правда так покорежила тебя, что же она сделает с твоей боевой подружкой?
– Ох… Сара…
– Да, Баррон, Сара. Ну и короткая же у тебя память! Сара подписала такой же контракт. Она – такая же соучастница убийства, как и мы двое. Будет суд – будет трое обвиняемых. Ты втянул ее в это; не будешь послушным мальчиком – погубишь и ее жизнь. Так что давай-ка впредь без этих твоих «угроблю, угроблю». Тебе придется готовить сразу три гроба, мой дорогой брат Джек.
– Ты… ты рассказал ей… рассказал Саре?
– Неужели я действительно кажусь тебе таким идиотом? – Бенедикт Говардс покачал головой. – Ты – фанатик с принципами; и кто знает, что ты можешь сделать, даже если твоя жизнь находится на волоске. Но Сара… мы же оба знаем, какая она особенная девочка, не так ли? Дитя цветов не на словах, а на деле. Я, конечно, не сказал мисс Саре Вестерфельд, ну или миссис Сарре Баррон – называй как пожелаешь, – ничего. Зачем мне это? Она – моя главная страховка. И ничего я ей не скажу – пока ты, Баррон, играешь в мою игру. А я знаю, ты будешь в нее играть. Я тебя прибрал с потрохами, правда же? Давай же, признай это. Я хочу услышать это от тебя.
«Черт, – опустошенно думал Джек, – он меня и впрямь прибрал. Он это знает, и я это знаю, и он знает, что я знаю… Я в ловушке! Я не могу сказать Саре. Ее это поразит в самое сердце. Не знаю, сможет ли она быть со мной после такого… господи, да она ведь попросту с ума сойдет. Я должен… должен… что я должен? Что, черт возьми, я могу сделать?»
– Ладно, Говардс, – вздохнул он. – На данный момент твоя взяла.
– «На данный момент»! А ты шутник, Джек, ты тот еще весельчак. «На данный момент», ага. На следующий миллион лет – вот как правильно говорить! И знаешь, что? В глубине души ты все еще хочешь никогда не стареть и ничего не можешь с этим поделать, верно? Бессмертие… еще лет пятьдесят или около того, и ты поймешь, что бессмертие стоит всего, всего… распотрошенных негритянских детишек… хоть целого детского сада… и ты еще скажешь мне спасибо, Баррон. Отныне ты неподвластен времени. Ты – больше, чем просто человек, и одна твоя жизнь стоит миллионов жизней простых отбросов… Пускай пройдет лет тридцать, пятьдесят… пускай. Там, в будущем, ты научишься получать от положения, в которое я тебя поставил, удовольствие… даю тебе слово.
И Джек Баррон испугался правды в безжалостных словах Говардса, в его сумасшедших холодных глазах. Раньше он никогда правды не боялся, а теперь вот испытывал сильный, до боли сильный страх перед тем, что проклятый богач окажется прав. Через пятьдесят, или сто, или тысячу лет его душа вполне может сгнить, в отличие от тела – и останется только ничего не стоящая оболочка, несчастная, движущаяся куда-то по инерции… Джек боялся, что в один прекрасный день посмотрит в эти параноидальные, беспощадные глаза – и узрит отвратительное зрелище: самого себя.
Глава 18
«Выхода нет. Его ловушка чертовски идеальна», – думал Джек Баррон, прохаживаясь по патио под серым пасмурным небом Нью-Йорка, чувствуя влажную прохладу передышки между ливнями через поднятый воротник куртки. Заходящее солнце окрасило слои облаков из темных полос в грязно-фиолетовый цвет, а нарастающий шум часа пик казался еще более диким из-за влажного черноватого покрывала (состоящего из дождя и нью-йоркской грязи), лежащего на тротуарах, улицах, машинах, спешащих по улице двадцатью тремя этажами ниже людях-муравьях.
«Вечер вторника. Конечно, скоро будет ночь, потом утро, потом снова закат, а потом восемь утра. А потом… и что потом, чувак, что? Что, черт возьми, ты собираешься делать? Что ты способен сделать?»
В доме Сара проигрывала одну из тех хриплых старых пластинок Дилана, принесенных с собой из Виллиджа. Пронзительный голос, вестник минувших эпох, выводил, как будто насмехаясь над Джеком, с непринужденной и заезженной иронией:
…Но прервал меня доктор, и молвил он:
«Эй, у меня был такой же сон —
Но мой отличался чуть-чуть от твоего:
Мне снилось, что после войны, кроме меня, нет никого.
Я не видел тебя там…»
Если бы старина Боб Дилан был еще жив – он бы удивился, насколько своевременны его тексты двадцать лет спустя. Бедный параноидальный ублюдок родился слишком рано и не застал Царство Истинной Паранойи! Но уже тогда он точно знал, что будет происходить сейчас. Хотя не нужно быть провидцем, чтобы понимать: миф о добром Самсоне, берущий начало
