Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

реальны, не так ли? Проверены временем и традициями – уж точно. Посмотри на эту машину, на ребятишек в полицейской форме, что обращаются к тебе «губернатор Грин», или, не знаю, «вождь»… Ты всего добился, так? Ты теперь Вождь. – Джек заставил Грина оглянуться назад, указав в заднее окно на быстро удаляющиеся неоафриканские хижины. – Когда ты в последний раз ходил по этим улицам без телохранителя? И это меня все называют приспособленцем? Ты же был со мной в одной упряжке, Люк, – помнишь? Или у тебя больше не хватает смелости помнить? Вспомни, откуда взялись эти блестящие здания – большие блестящие игрушки, возведенные на куче дерьма! Тебе они уже не кажутся такими вонючими, как раньше, да? Достаточно пары затяжек властной дурью – и ты уже даже не уверен, а был ли запашок. Но он был, и есть, и будет – дерьмо всегда пахнет одинаково. Посмотри на здания впереди – и на отстойник позади – и, дитя мое, ты поймешь, что такое эта твоя политика… Красивые воздушные замки… с пригожим фасадом… построенные на куче дерьма. Подумай об этом хоть раз, когда ветер переменится… Ты сидишь, упитанный и счастливый, в доме богатого белого плантатора лишь потому, что бедные ублюдки-ширнармассы крепко застряли в том оставленном за нашими спинами отстойнике. Политика! Ее можно как следует завернуть и перевязать цветными ленточками, но запах не скроешь.

Грин повернулся к нему, и Баррон почувствовал раскаяние и стыд, пересилившие годы зревшего внутри гнева. Люк Грин улыбнулся – уязвленной, горькой, но торжествующей улыбкой, – и сказал:

– И это ты мне когда-то говорил, что наихудшая из ситуаций – когда надо распродать скарб, но никто его не хочет покупать?..

– Что ты хочешь этим сказать?

– То и хочу! – горячо выпалил Грин. – Хочу сказать, что ты тоже набит дерьмом, и мы оба это знаем! Любой мог бы сидеть на твоем месте, зная, что с него не убудет, и говорить такие вещи в лицо другу – и чертовски хорошо понимать, что я-то не сомневаюсь в твоей правоте… я-то знаю, что все, мною здесь сделанное, – дырка от бублика, груда из обломков, собранная после урагана и гордо названная «домом». Но есть еще и человек, за которым я бы охотно пошел – черт, я ведь за ним уже ходил, – за которым пошел бы каждый чернокожий мужчина в Америке, и мы оба это тоже знаем. Черт возьми, Джек, ты больше всего похож на черного. Почему ты не признаешь это? Ты герой здесь, герой в Виллидже, Гарлеме и Стрип-Сити, в каждом гребаном гетто страны, потому что ты единственный, кто выбрался из трущоб в большие люди – с помощью своих мозгов и хорошо подвешенного языка, а не по лестнице из трупов. Таков твой имидж, парень, ты его создал. Правдив он или нет – какая, на хрен, разница? Людям нужно в кого-то верить. Они хотят верить в тебя, и тебе нравится их всех заставлять в себя верить. Знаешь, как это называется? Политика.

Подумав о своей подписи в трех экземплярах на контракте Бенедикта Говардса, Баррон сказал:

– Черт, Люк, если я – народный герой, это не делает народу большой чести. Знаешь, мне все это надоело. Я прилетел сюда переговорить с Генри Франклином, а не обсуждать этику, лежащую в основе Вселенной. Ты нашел этого парня?

– Раздобыл адрес и номер телефона. Я пришлю за ним машину – он живет недалеко от города. Встретитесь у меня, идет? Сможешь поговорить с ним наедине с комфортом.

Баррон посмотрел на возвышающиеся перед ним блестящие правительственные здания, затем повернулся – и уставился в заднее окно на черный гнойник трущоб Эверса.

«Придется снова начать ходить по улицам, – подумал он. – Не знаю зачем, но я должен. Нужно показать Люку, Саре, Говардсу и даже этому старику Франклину, кто я такой. Вот где настоящее шоу – здесь, в гетто. Вот где моя многомиллионная публика – ширнармассы, барахтающиеся в грязи. Джек Баррон возвращается к народу?.. Сара бы запела от радости. А почему бы и нет?»

– Нет, чувак, – сказал он. – Я не собираюсь беседовать с аборигеном в хижине Вождя, ты уж извини.

– Джек…

– Нужно встретиться со стариком в привычной ему среде. Так что я сам пойду к нему.

– Джек, послушай…

– Решение вынесено и обжалованию не подлежит, – отрезал он, чувствуя себя лучше, чем когда-либо. Люк в этой игре дал слабину. Значит, Джек все еще опережает его по очкам, что бы там этот перспективный чернокожий умник ни говорил.

Глава 14

Американские улицы ночью – улицы Гарлема, Уотса, Фултона, Бедфорд-Стайвезанта, Виллиджа, Эверса, – в чем-то они все похожи. Всегда жаркие, многолюдные и наполненные вонью дешевой еды, грязи, нужника, барахла и дешевых духов проституток. Тишина здесь льнет к разогретому солнцем за день гофрированному железу, изукрашенному масляной краской – слишком настораживающая для трущоб, безумная, как любой вечер среды (здесь «вечер среды» – это устоявшееся, непреходящее время; все часы поверяются по «вечеру среды»). Кинг-Стрит – главный отстойник Эверса, и гордое название лишь подчеркивает то, как здесь на самом деле плохо обстоят дела. Улица – как дорога, ведущая из одного гетто в другое, из гетто номер два – в гетто номер один. Вся эта ночь – дорога, пролегшая между идентичными, взаимозаменяемыми частями Черной Америки, массово производящимися, как японский ширпотреб, стереотипными копиями одного и того же уклада: шлюхи-торчки-бары-подвалы, где играют джаз, пьяные сутенеры. Миазмы Кинг-Стрит, Дорога Запустения, череда воспоминаний от побережья до побережья – в этой цепочке Джек Баррон чувствовал себя хищным тигром-альбиносом, крадущимся по черным джунглям-отстойникам. Бремя Белого Человека – быть охотником, быть и жертвой.

«Могу поспорить, здесь нет никаких ”белых негритосов”», – подумал Баррон, затылком ловя тысячу недобрых взглядов. Одинокий белый мужик – на дороге в ночь, на их исконной делянке… эй, беляш, снежок, что ты здесь забыл? На улицах гетто ты – не просто какая-то там белая ворона, ты – движущаяся белая мишень.

«Но разве не на это ты и сделал ставку, Джек, – на свою шею натурально-белого цвета, что так отчетливо выделяется в этом Королевстве Крутых Ниггеров?»

Торчки с фанатичными глазами, женщины, ступающие мягко, как пантеры, мужчины, оттачивающие свой холодный взгляд, как бандиты из Нью-Йорка оттачивают выкидные ножи, – все здесь, казалось, задавало ему один и тот же вопрос: какого черта ты сунулся к нам? Да, все те горлопаны, утверждающие, что в Америке отсутствуют расовые проблемы, – пройдитесь-ка по этой улочке, а затем наберитесь смелости смолоть подобную