Ворованные Звёзды - Александра К.
Иногда он бросал короткие реплики, лишённые всякого тепла:
— Ты заваливаешь корпус влево. Компенсируешь несуществующую слабину.
Или:
— Длина шага неравномерна. Процессор протеза подстраивается под твой хромой ритм, а не наоборот.
И она ненавидела его за эту точность. Потому что он почти всегда был прав.
В одну из таких прогулок они столкнулись с Реем.
Он вынырнул из бокового коридора, ведущего в тир, и замер, увидев их. Рей — высокий, жилистый, с лицом, которое казалось старше своих лет из-за шрама через бровь. Его пальцы нервно постукивали по бедру, повторяя привычный жест — щелчок несуществующего предохранителя. Глаза, обычно ясные и уверенные в прицеле, теперь метались, цепляясь за её лицо, за её новую ногу, за фигуру Домино позади.
— Ари… — произнёс Рей, и в его голосе прозвучала осторожность. — Вижу, ты… на ногах.
— На ноге, — поправила она. Опора на трость стала тяжелее.
— Да. Конечно. — Он переступил с ноги на ногу. — Я слышал, ты… выздоравливаешь.
— Реабилитируется, — уточнил сзади низкий голос Домино.
Рей кивнул ему, избегая смотреть в единственный глаз.
— Я как раз в тир. Освежаю навыки. Может… присоединишься? Когда-нибудь. Для памяти.
Ария почувствовала, как что-то внутри сжалось. Она почти сказала «да». Но увидела, как взгляд Рея скользнул по протезу, как напряглась мышца на его скуле.
— Боюсь, мои «сошки» теперь немного другие, — она с силой ткнула тростью в пол. — И дрожь в руках — не про точную стрельбу.
Рей замялся. Слова «всё наладится» застряли у него в горле.
— Как скажешь. Тогда… увидимся. Выздоравливай, Ари.
Он кивнул им обоим и почти бегом скрылся в коридоре. Его уход прозвучал громче любого разговора.
Ария стояла, сжимая набалдашник трости так, что узоры врезались в ладонь. Боль в культе пульсировала в такт учащённому сердцу. Внезапно свело икроножную мышцу — настоящую, живую, — будто тело выкрикивало свой протест.
— Он боится меня, — сказала она в пустоту.
— Он боится того, чего не понимает, — ответили ей сзади. — Он видел последствия. Не причину.
— А твоя реакция? — она, наконец, повернулась к Домино. — Почему ты не бежишь?
Домино медленно перевёл взгляд с пустого коридора на неё. В единственном глазе не было страха. Была тяжёлая, усталая ясность.
— Я уже знаю, каково это — терять себя, — произнёс он тихо. — И я дал клятву не позволить этому случиться с тобой. Даже если то, во что ты превращаешься, пугает. Особенно тогда.
На мгновение показалось, что титановая пластина, вшитая в его предплечье, едва дрогнула, будто от близкого разряда статики. Это было не утешение. Констатация факта. И в этой чудовищной, незыблемой правде оказалось больше честности, чем во всей неловкой жалости Рея.
— Продолжим, — отрывисто сказала Ария, разворачиваясь и делая новый шаг по галерее.
Шаг. Щелчок. Боль.
Но в этот раз, слушая звук своих шагов — один глухой удар подошвы, один металлический лязг, — она думала не о Рее и его страхе. Она думала о гранитной фигуре позади. О существе, которое, возможно, было единственным во всей вселенной, кто не боялся её «призраков».
Потому что сам был одним из них.
И это знание жгло изнутри холодным, ясным пламенем — куда страшнее любого страха.
Эпилог
Сначала исчез щелчок.
Не то чтобы совсем — железо не умеет исчезать бесследно, — но ритмичный, наглый звук её протеза перестал быть главной музыкой жизни. Две недели назад он ещё задавал темп: шаг — щёлк, шаг — щёлк. А теперь вместо него в тело въелся другой ритм: рокот шаттла, уносившего Арию с «Цитадели-7».
За иллюминатором росла громада «Гаунта-2». Не изувеченный ветеран, как прежний «Гаунт», а холодный, вылизанный ремонтом хищник — будто зверя вымыли, зашили, заставили улыбаться и снова выпустили на охоту. От одного вида по рёбрам пробегал мелкий озноб: всё тут будет иначе. И всё будет тем же самым.
Приказ Ирмы, пришедший вместе с билетом, был короткий, без сантиментов:
— Ты научилась стоять. Теперь научишься сражаться. На том, что осталось от твоего прошлого.
Ария сжала ручку кресла так, что побелели суставы. В виске отозвался знакомый гул — тот самый, что впервые зазвучал на «Цитадели». Сейчас был слабее, как эхо в пустом ангаре… или как зверь в клетке, который почуял знакомый запах.
Запах дома.
Запах «Феникса».
Рука сама потянулась к культе под штаниной. Даже сквозь ткань — холодный контур стержня, сухая геометрия металла, чужая, как чужие слова в собственном рту. «Фундамент», — с горькой усмешкой подумала она. Так называл протез Домино.
Но что построишь на фундаменте из боли и титана?
Крепость. Или тюрьму. Часто это одно и то же, просто табличка на двери разная.
Шаттл глухо ударился о стыковочный узел. Щелчки фиксаторов — короткие, деловые — и вибрация пошла по костям. По настоящим. По искусственным. Узнаваемая, почти родная дрожь металла.
Ария выдохнула.
Две недели относительного покоя закончились. Война возвращалась к ней. В другом лице, в другом металле — но с тем же вкусом меди на языке.
Три месяца на «Гаунте-2» оказались жизнью во чреве стального кита. После прорыва блокады корабль ушёл в нейтральный сектор, залёг там, как раненый зверь в тени. Вдали от фронта время текло под мерный гул двигателей и сухой перестук ремонтных дронов. Не «тишина», нет — просто фон, который съедал мысли, пока те не начинали скрипеть.
Для Арии эти месяцы стали мучительным перерождением. Продолжением той же войны на истощение, только без выстрелов — в стерильных залах медбазы, в тренажёрном отсеке, в собственном черепе.
Протез, который заказала Ирма, был чудом военной кибернетики: лёгкий, с обратной связью, с имитацией осязания — так говорили инженеры, будто «осязание» можно выдать по накладной. Но «своим» он так и не стал. Слишком идеальный. Слишком правильный. Слишком чужой.
Каждое утро начиналось одинаково — и всё равно каждый раз как маленькая казнь.
Она садилась на край койки, брала в руки полимерно-металлический каркас «Призрака-9». Холодный. Пустой. Лёгкий — от этого только хуже. Аккуратно со сжатыми зубами, натягивала гильзу на чувствительную кожу культи. Защёлки вставали на место с сухим, окончательным щелчком. Не звук крепления — звук замка.
Потом — тест.
Мысленная команда: согни колено.
Искусственные мышцы голени сжимались с едва слышным жужжанием — гладким, как дорогой лифт в здании, где тебе вообще не рады. Не было того живого, пусть и болезненного усилия, которое она помнила. Это
