Проклятый Врач. Том I - Дмитрий Лим

— Лёх, — я подошёл к другу и оперся на стол. — Выручи.

— В смысле? — он оторвался от экрана, но с ходу понял о чём речь, — Чё за аппендицит?

— Острый катаральный. Может, флегмонозный, но вряд ли. Девушка двадцать один год, соматика чистая. Твоя очередь, спасатель.

Лёха выгнул бровь. Он знал меня слишком хорошо. Ким никогда не отдавал простых случаев. Ким упирался рогом и резал сам, даже если у него температура под сорок и из носу капает.

— Ты чё, Сань? — он отложил телефон. — Ты же сам сказал, рутинная процедура. Чего ты её на меня спихиваешь? У меня после обеда VIP с грыжей.

— Живот скрутило, — я понизил голос, сделав страдальческое лицо. Блин, актёр из меня был никакой, но медицина — это вообще театр абсурда. — Как будто ножом полоснули. Понос, рвота, весь набор. Наверное, вчерашнюю шаурму не так пережевал. Семён Ильич, вы ж видите, я зелёный весь!

Семён Ильич поправил очки и окинул меня цепким взглядом. На первый взгляд, я выглядел отлично. Свежий, выбритый, без единой синякины после вчерашней драки с Маратом. Но хирурги — народ суеверный.

Сглазить боимся. Если коллега говорит, что ему плохо, лучше не рисковать. Мало ли, вдруг у него вправду токсикоинфекция? Зайдёт в операционную, заразит пациента… нет уж.

— Это бывает, — философски заметил Ильич, шурша газетой. — Молодёжь ваша, питание сплошной химии. Ты бы активированного угля выпил, Саша. Или смекты.

— Я уже выпил, — соврал я, стараясь не смотреть на свою левую руку, которая безвольно висела вдоль тела, словно чужая деталь. — Лёх, ну? Давай, там двадцать минут делов. Марина, не бойтесь, это доктор Алексей Петрович Соболев. Руки у него золотые, аппендицит он вырезает с закрытыми глазами.

Марина перевела настороженный взгляд на Лёху. Тот вздохнул, поднялся из-за стола и картинно потянулся.

— Ладно, Саня. Но с тебя ужин в пятницу. И не шаурма!

— Договорились.

Они ушли. Марина оглядывалась на меня с опаской, но Лёха умел успокаивать пациентов, даже когда нес полную чушь. Я остался один в ординаторской. Подошёл к окну. За стеклом моросил всё тот же бесконечный дождь. Город жил своей жизнью: машины, зонты, суета. Люди бежали по делам, переживали из-за опозданий, ссорились в пробках. Они не знали, что где-то в реанимации заперта ходячая чума, а их хирург — это ходячая батарейка с таймером на глазах.

Я спрятал левую руку в карман. Она так и не согрелась. Даже через ткань халата я чувствовал этот противный, липкий холод, медленно ползущий выше, к плечу.

«Побочный эффект», — сказал Старик. Как же я ненавижу эти побочные эффекты.

* * *

Следующие несколько часов я просто существовал. Бродил по коридорам, как привязанный, заглядывал в палаты, кивал медсестрам, но внутренне меня не было. Я был где-то между страхом и циничным расчётом. Система висела тихой раздражающей плашкой: «15 дней, 14 часов». Никаких новых заданий, никаких подсказок. Просто отсчёт.

Социум вокруг меня кипел, словно кастрюля с борщом на максимальном огне.

Поликлиника гудела. Слухи о карантине в реанимации разрастались, как снежный ком, обрастая такими подробностями, что Стивен Кинг обзавидовался бы.

Санитар Валера клялся матерью, что видел, как из палаты 404 выползла зелёная дымка.

Медсестра из процедурного шептала, что у нас вспышка лихорадки Эбола, и Дима скрывает это, чтобы не платить неустойки инвесторам.

А ещё кто-то пустил слух, что я якобы сошёл с ума и сплю прямо в карантинной зоне, общаясь с инопланетянами. Последнее, кстати, было не так уж и далеко от истины.

Отношения с персоналом тоже стали… странноватыми.

Света порхала вокруг меня, как бабочка вокруг фонаря. Каждые полчаса она появлялась из-за угла с новым подносом. То чай с ромашкой, то бутерброд с сыром, то таблетка цитрамона. Она смотрела на меня своими огромными глазами, полными такой искренней заботы, что мне становилось неловко.

Я ведь не мог ей сказать: «Светик, спасибо, но от информационного вируса цитрамон не помогает». Она видела во мне героя-хирурга, который спасает людей, а я чувствовал себя мошенником, который прячется за спиной друга, потому что его левая рука не держит скальпель.

— Александр Сергеевич, — она подошла ко мне у автомата с кофе, робко теребя край халата. — Вы кушали? Я там пирожков яблочных принесла…

— Спасибо, Света, — я мягко улыбнулся, стараясь не выдать усталость. — Я обязательно возьму, чуть позже. У меня прямо кусок в горло не лезет.

Она покраснела, как свекольник, кивнула и упорхнула. Я проводил её взглядом. Хорошая девчонка. Наивная. И если она продолжит лезть ко мне со своей заботой, Лиза её сожрёт с потрохами.

О, Лиза. Вот кто стал настоящей проблемой.

Она не порхала. Она охотилась. Её взгляд был холодным, расчётливым, как у хирурга, который ищет место для разреза. Она перехватывала меня в коридорах, загоняла в угол в ординаторской, и каждый раз её вопросы становились всё острее.

— Саша, — она перехватила меня после обеда, когда я шёл из лаборатории с пустыми руками. — Ты чуть не упал на лестнице.

— Споткнулся, — буркнул я, пытаясь обойти её. — Каблук скользкий.

— Ты носишь мокасины, Ким, — её голос был сухим, как стружка. — И ты прятал левую руку весь день. Не двигаешь ею. Совсем.

— Лиз, мне надоело обсуждать мою руку. У меня синдром Рейно, я устал, я не выспался. Хватит копаться!

Она придвинулась ближе. Я почувствовал запах её духов, терпкий и немного горьковатый. Обычно он будоражил, но сейчас вызывал лишь тревогу. Она смотрела мне прямо в глаза, не моргая.

— Ты врёшь, — тихо сказала она. — Ты никогда не увиливал от операций. А сегодня спихнул аппендицит Лёхе. Ты боишься? У тебя что-то с руками? Саша, если у тебя тремор, или рассеянный склероз, или ещё что-то… Скажи мне. Я помогу. Я никому не скажу.

Вот чёрт. Она умная. Слишком умная. И её забота была настоящей, не то что дежурные фразы Светы. Это была забота партнёра, который видит, что ты рушишься, и пытается подставить плечо. Но я не мог на него опереться. Потому что, если я упаду, я раздавлю её вместе с собой.

— Лиз, — я устало выдохнул, прислонившись к стене. — Со мной всё нормально. Правда. Просто… кризис. Выгорание. Ты же знаешь,