Ошибочка вышла - Ника Дмитриевна Ракитина
Но сегодня случилось со мной невероятное. Вроде и страха столько было, и была я в отчаянии, а только встреча с человеком необычайным — добрым, сильным, умным — перевернула что-то в душе. И часа не были мы знакомы с Андреем Ильичом, а вот уже и спать не могу, все думаю о нем.
Отчего так легко согласился помочь мне, даже не будучи уверен, что услуга его будет оплачена? Есть ли у него камень за душой или и впрямь благороден настолько, что посчитал правильным помочь в беде старой женщине? Ежели последнее, то еще мне страшнее становится. Я же тогда и вовсе не смогу справиться с чувствами, что вызвал он во мне.
Вот сейчас пишу и понимаю, что даже внешность его обрисовать мне не под силу. Не знаю, какого цвета глаза у него, какого волосы — ничего в темноте не разобрать было. Даже сколько лет ему, не скажу. Вроде молод, да только мало ли как со мной та керосиновая лампа шутила. Герочка вот черным почти казался, без единой рыжинки. Каким окажется Андрей Ильич при свете дня? Вдруг да увижу я его совсем другим? А сердце все равно стучит гулко, доказывая, что встретила я самого лучшего человека…»
Долго просидела Марина, подробно рассказывая дневнику обо всем, что случилось в этот день. Спать легла поздно, да только никто не отменял занятий в гимназии. Пришлось вставать, как обычно, в семь, приводить себя в порядок. Маменька ревностно следила за тем, чтобы дочь из дому неубранной не выходила. Знала бы она, как Марина накануне под дождем в халате бегала!
Да и после гимназических уроков у девушки дел было по горло. Едва успела забежать домой, пообедать, а уже время нестись на заседание исторического общества.
Руководила сим почтенным собранием женщина странная, эпатажная, но ума и образования немалого. Забава Генриховна Петрофф имела некое сродство с кем-то из городской управы — то ли с самим градоначальником, то ли с одним из его друзей-заместителей. Оттого ей прощалось многое, за что другие дамы были бы заклеймены и осмеяны. Лет Забаве Генриховне было слегка за тридцать, и в жизни она успела повидать многое, побывать в странах чужедальних и привезти оттуда взгляды то ли дикие, то ли, напротив, настолько прогрессивные, что тихий Ухарск до них попросту не дорос.
Начать с того, что сильный пол, за редким исключением, Забава Генриховна не уважала, убеждена была, что нет ничего такого, что бы мужчина смог, а женщина — нет. Оттого и работать предпочитала с дамами и ученицами женских гимназий. Однако, надо отдать ей должное, к знаниям относилась не просто с уважением, а с восхищением, и тут различий по полу не делала. Так, в помощниках у нее трудился Аркадий Илларионович Доничев, старик лет семидесяти, некогда преподававший историю и общественные науки аж в столичном университете, а на пенсии осевший в провинции, поближе к дочери с внуками. Старичок был живенький, веселый, отъявленный спорщик.
А вот в самом молодежном отделении Исторического общества задержались лишь двое парней из второй мужской гимназии — любопытный сутулый очкарик Димочка Карский и молчаливый, иногда казавшийся туповатым Петр Силин. Зато девушек было аж пятеро, включая Марину, причем, одна, Дашенька Шевцова — из реального училища.
Выглядела Забава Генриховна тоже непривычно. Носила она исключительно брюки, чем эпатировала ухарских кумушек. И хотя брюки те были широки и во время ходьбы от юбки не сильно отличались, вся их неприличная суть проявлялась, когда Забава Генриховна седлала свой велосипед — с большим и непривычно широким передним колесом и маленьким задним. В дополнение к штанам, для верховой езды на этом монстре женщина надевала шляпу с очень высокой прямой тульей, ровно срезанной поверху, сапоги или сандалии на шнуровке и очки-консервы, которые именовала звучным иноземным словом “гоглы”.
Сильно приталенные пиджаки или жилеты с глубоким вырезом, больше походившие на старомодные корсеты, чем на верхнюю одежду, дополняли образ женщины, словно пришедшей из какого-то неизвестного времени — то ли прошлого, то ли будущего.
Но не взгляды и внешний вид Забавы Генриховны заставляли Марину восхищаться этой женщиной и в то же время побаиваться ее. Наставница не признавала ложь ни в каких ее проявлениях, в том числе, и в светских условиях. Если ей кто-то казался глупым, безвкусным, обманщиком или вертопрахом, она говорила об этом прямо, не то чтобы не стесняясь в выражениях, но и не пытаясь как-то смягчить свое мнение.
Но и восторг свой и благорасположение она выражала так же. Оттого очень уж боязно было попасть ей на язык — ведь никогда не промахивалась в своих суждениях.
«Димочка, у вас красивый нос, хоть вы и прячете его за этими уродливыми очками. Поэтому постарайтесь не совать его куда не следует, еще укоротят. И смените уже оправу на металлическую! В роговой вы похожи на филина».
«Дашенька, я понимаю, что вы будущая белошвейка, но здесь вы создаете макет Зронской крепости, а бойницы кружевными не бывают».
«Силин, вы молчите так, словно глупы, а я ведь точно знаю, что мозги в вашей голове водятся».
«Аркадий Илларионович, не смотрите на меня влюбленными глазами. В своей молодости вы посчитали бы меня гулящей девкой, а в таких не влюбляются».
Марине лишь раз довелось испытать на себе подобное примерно год назад. «Мариночка, вы выглядите так, словно влюбились в прохиндея. И не спрашивайте, откуда я знаю. В вашем возрасте в других не влюбляются. Вам ведь главное, чтобы мордашка была смазливой, а такие мужчины хуже глупых баб, все их достоинство лишь во внешности — и в той, что на виду, и той, что в штанах». Хорошо еще никто посторонний не слышал, наедине было сказано. И то девушка тогда полночи проплакала.
Поговаривали, что Забава Генриховна оттого такая странная, что в заокеанском своем путешествии развила у себя магию особенную, только тем дальним женщинам-шаманкам свойственную. Врали, скорее всего. Но вот странность: о своих способностях госпожа Петрофф предпочитала умалчивать, любой разговор на эту тему пресекала или отшучивалась. Но какая-то магия у нее определенно была.
В тот день никаких подвохов не ожидалось: обычное заседание общества, доклад о шинджурской экспансии 1619 года должна была подготовить Анюта Крещенская, что
