Ленка в Сумраково. Зов крови - Анна Александровна Пронина
— Етишкин корень, обнесли, — грустно сказал Кадушкин, пока Ленка задумчиво осматривала открывшееся строение.
— Что?
— Дом твой обнесли. И давно, похоже… — Кадушкин показал на серую дверь, которая неплотно примыкала к косяку. Замок был выломан из нее, но кто-то прибил к полотну две петли и повесил навесной, при этом дужка не входила в паз. Открыто.
Чтобы устранить это формальное препятствие, нужно было преодолеть три ступеньки полусгнившей лестницы неопределенного цвета.
Ленка вздохнула. В общем-то, этого следовало ожидать. Мать говорила, что в доме никто не жил со смерти отца. То есть уже почти двадцать пять лет — папы не стало незадолго до Ленкиного рождения. Дом вообще мог бы развалиться за это время. Но он удивительно хорошо выглядел для заброшенного строения. Не иначе, за ним все же кто-то присматривал.
— Ну что, внутрь-то пойдем или так и будем ворон считать? — Кадушкин уже поставил ногу на первую ступень, проверяя ее на прочность, но тут повернул голову вправо и увидел картину, от которой у участкового открылся рот. — Екарный бабай!
Николай Степанович и представить себе не мог, что увидит нечто подобное: сразу за ровной площадкой у дома Ленкиного отца начинался резкий спуск вниз. Там, где у жителей его родной деревни Клюквино были огороды, здесь земля уходила под уклон градусов в тридцать, не меньше. Овраг? Заросший бурьяном, дикой малиной, вишней и все той же облепихой, но хорошо просматриваемый. И так было не только у этого дома.
Фактически каждое строение на этой улице располагалось на самом краю огромного оврага. Оврага ли? Или…разлома?
С высоты склона виднелись крыши домов и сараев, которые стояли в самом низу. Напротив был такой же склон, с той лишь разницей, что «верхние» дома построены и вовсе прямо на спуске, хотя и не таком резком, как на этой стороне. А вот по хребту, то есть по самой вершине склона, на уровне глаз участкового были проложены рельсы, установлены столбы и несся, звонко сигналя, пассажирский поезд.
Это было настолько странно и непривычно, что на какой-то момент Николаю Степановичу показалось, будто до сияющих огнями вагонов можно буквально дотронуться, стоит только вытянуть руку. Вероятно, этому способствовала и странная акустика места, создававшая ощущение, что железная дорога, до которой визуально было довольно далеко, на самом деле находится метрах в ста.
Кадушкин ошарашенно повернулся к Ленке, как мальчишка показывая пальцем на электричку и улыбаясь.— Это что за поезд из Ромашково? И почему, едрит его налево, тут такая… — В своем обширном лексиконе участковый никак не мог подобрать слово для того, чтобы обозначить рельеф этой местности. — Такая щель! Ленка подошла ближе, посмотрела сначала вниз, а потом на железную дорогу и пожала плечами.
— Не знаю, дядь Коль. Мама, кажется, о чем-то таком рассказывала мне в детстве. Но я думала, что это выдумки. Поезд отгрохотал, и они наконец вошли в дом. Тут уже участковый не сдержался, выругался трехэтажным. Дом был не просто обнесен за долгие годы запустения — он был буквально вычищен.
Никакой мебели, ни единой тумбочки, ни столов, ни кроватей, ни диванов, ни книжных полок — только голые стены с отслаивающимися обоями, кучки дохлых мух и россыпи старых, пожелтевших и разбухших книг на полу, там, где, видимо, раньше были шкафы.
Лена будто впала в транс, рассматривая все это. В голове не было ни единой мысли, на душе пусто, как и в разоренном холодном жилище.
— Лен, как ты тут будешь-то? Это ж склеп какой-то! Даже электричества нет. Все! Разворачиваемся! Пока не поздно, увезу тебя обратно, в Клюквино!
Кадушкин поднял с пола первую попавшуюся книгу. На обложке был изображен какой-то бледный зубастый клоун и маленький мальчик в желтом плаще.
— Ну жуть же! — прокомментировал участковый.
Ленка молча мотнула головой, взяла Кадушкина под руку, положила голову ему на плечо и неожиданно улыбнулась.
— Нет, дядь Коль. Все получится. Все сделаем. Пойдемте Настю из машины заберем. Сегодня мы с ней в спальных мешках переночуем, ночи пока теплые, не замерзнем. И надо узнать у соседей, где тут магазин какой-нибудь. Нам моющие средства понадобятся, тряпки… А может, веник одолжат?
— Лен? Але! Я тебя вроде нормально вез, без аварий! Кукухой не должна была удариться! Какие тряпки и моющие средства? Какой веник? Через пятнадцать минут тут темень будет — хоть глаз коли! А ты уборку затеяла? Ну, сегодня не замерзнете, а завтра отапливаться чем? Водкой? А ну как на Покров день снег повалит?
Вместо ответа Ленка подняла с пола другую книжку. Твердую обложку покорежило. Когда-то она была цветная, а теперь все краски померкли, превратились в оттенки голубого и синего, но название все еще читалось довольно хорошо даже в полумраке: «Я воспитываю ребенка. Л. Пэрну». Ленка открыла: на форзаце среди золотых осенних берез мужчина в сером плаще катил красную коляску с младенцем.
Ленка зажала книгу под мышкой и потянула участкового к выходу.
— Пошли, Николай Степаныч, дел много, не время унывать!
Теперь она была уверена: все получится. Надо только приложить совсем немного усилий!
* * *
За двое суток удалось немного привести в порядок первый этаж: большую комнату, где организовали спальню, кухню-веранду, в которую вела входная дверь, санузел и коридорчик у лестницы. У соседки через три дома выкупили бэушный раскладной диван, чтобы больше не спать на полу, и старый сундук, куда поместилась одежда. Кадушкин смастерил что-то вроде вешалки для курток и пальто, привез продукты, которые долго не портятся: лапшу, крупы, шоколад, чай, а еще горелку и две старые керосиновые лампы, чтобы вечером не сидеть в темноте. Консервацию Ленка взяла у матери.
В отцовском доме, кроме выхода через веранду, обнаружилась еще одна дверь наружу — у лестницы на второй этаж. Дверь была в той боковине дома, которая выходила на крутой спуск вниз, — открыв ее, Ленка увидела под ногами пропасть. Первый этаж здесь превращался практически во второй, а второй — в третий. С земли к проему были приставлены две деревянные палки с перекладинами — до того черные и изъеденные грибами и плесенью, что назвать это лестницей не поворачивался язык. В любом случае встать на это сооружение Ленка никогда бы не решилась. Но эта дверь — дверь в
