РЕЙД - Борис Вячеславович Конофальский

— Так сотник с подсотенным не за местных боятся, — поясняет прапорщик и смеётся, — а за вас.

— За нас? — не понимают станичники. Но Саблин ничего им объяснять не стал, тут как раз подъехал следующий грузовик. Нужно было указать водителю место парковки.

⛰ ▪ ⛰ ▪ ⛰

Короткович очень не хотел, чтобы казаки выходили за пределы порта. Но деваться ему было некуда. Не было человека в его части, который не хотел бы «глянуть на город». Тем более на настоящий северный город, а не на какое-то большое село, что стояло на северной стороне болота.

— Группа не более десяти человек, — напоминал всем хорунжий Таран. — И обязательно с командиром.

— И чтобы никаких питейных или чайных, — напутствовал казаков сам Короткович.

Ну, диспозиция была ясна. Группы собраны, в первой группе были казаки Саблина, и возглавил её сам взводный. Так и пошли.

Дорога, что вела в порт, по обе стороны уставлена лотками всякими, прилавками. Тут и торговля, и приготовление пищи. И стойкий запах плохого, горелого масла. Большегрузы в порт идут, от них пыль по улице, но это вовсе не смущает местных людей.

— Ты погляди, сколько их тут, и всё китайцы, — снайпер Галимзянов, шедший на шаг впереди остальных, оборачивался к однополчанам.

Да казаки и так глядели во все глаза на это столпотворение. Кругом ещё фрукты на прилавках. В станице, в лабазе, они в прохладном прилавке за стеклом лежат, каждый фрукт отдельно, а тут всё целыми пакетами. И много было всего такого, что болотные люди и не видали. Решили, что купят на обратном пути. Пошли дальше. А за лотками и прилавками ещё и лачуги вдоль всего забора. Жильё, кажется.

— Живут они здесь все, что ли? — не понимал Галимзянов, оглядывая всё вокруг и снова оборачиваясь к товарищам.

— Так живут, — отвечал ему его второй номер Верёвко. Самому молодому среди вышедшей из ворот порта группы казаков всё интересно, он заглядывает в лачуги. — Вон кровати в два яруса.

— А что же они без дверей-то? Тряпки вместо нормальной двери.

— А на кой им двери? — говорит штурмовик Захаров. — Рогоза тут нет, мошки, видно, тоже, чего им тамбуры ставить? Тряпкой на ночь завесил вход, чтобы пыль не летела, и живи себе в удовольствие.

— Да, будь у них тут мошка, они двери точно ставили бы, — соглашался с товарищами Саблин.

А Верёвко уже останавливается у одного из лотков.

— Казаки, гляньте! — в его голосе слышится восторг. — Крысы, что ли, жареные?

Станичники в то не верят, и Саблин не верит: да ну… Разве же может такое быть? Все подходят к лотку, и… вправду — на прилавке хорошо зажаренные крысы… Извечная беда курятников, свинарников и амбаров. И не мелкие, крупные такие, нанизаны на проволочки… Те проволочки в обуглившемся жиру, а сами крысы коричневые, блестящие и на вид как пластиковые. И, странное дело… кажется, пахнут они неплохо. Верёвко даже нагнулся и понюхал товар. И тут же появляется из лачуги старик-китаец, и он сразу не к нему, а к солидному Галимзянову почему-то:

— Солдат, кушать. Какой твой, показывай… Говори, какой тебе смеётся?

— Да ну, ты что…? Никакой мне не смеётся. Ты рехнулся, что ли, дядя? — сторонится от него снайпер, но сам посмеивается. — Я такое не ем… Жена узнает — домой потом не пустит.

— Шесть копеек, — не отстаёт китаец. — Кушать солдат… Кушать…

— Шесть копеек, — заинтересовывается Верёвко… — Может, купить?

— Отставить, отравишься ещё, — командует Саблин. — Пойдём отсюда, — А китайцу он говорит: — Ничего не покупаем. Нет, дедушка, нет… — и для убедительности машет рукой: нет, не покупаем.

— Да я просто хотел нашим показать, — объясняет прапорщику молодой снайпер.

— Деньги выбросить хотел? Выйдут с территории — сами поглядят; всё, давай шагай, прибавляй шаг, — командует Саблин, и казаки идут дальше.

А улица забита людьми, и чем дальше казаки идут от ворот порта, тем многолюднее на ней становится. И все смотрят на них, женщины-китаянки не стесняются разглядывать этих мужчин в пыльниках и фуражках. Сами они, все как одна, в шортах и майках, глядят на казаков, переговариваются. Смеются чего-то. И тогда один из молодых казаков, третий номер расчёта гранатомёта Самойлович, так походя, без особой надежды на ответ, спрашивает у одной молодой и глазастой китаянки, что торгует под навесом рисом с какой-то коричневой подливой:

— А чего смеёшься-то, курносая?

А та вдруг почти на чистом русском языке звонким высоким голосом и откликается:

— А не жарко вам, господа военные, в ваших пыльниках?

Сама она в коротеньких шортах, как и все местные тут, в майке да шлёпанцах. Между шортами и майкой на три пальца голый живот. Лицо у неё от жаровни потное. Сама, сразу видно, бесстыжая, глядит с вызовом.

Жарко? Казаки только удивляются: чего же тут жаркого, на улице прекрасные тридцать семь градусов. Это в лодке, в болоте, в полдень, когда на улице пятьдесят, а ты в КХЗ и респираторе, вот тогда — да, жарковато.

— Да разве же это жара? — тут же лезет в разговор Верёвко. — Это приятная прохлада.

— Ох и крепкие вы мужчины, господа военные, ох и крепкие, — попискивает китаянка, головой ещё качает — восхищается, и кокетливо рукой откидывает прядь мокрых волос с лица. Саблину кажется, что она заигрывает с молодыми казаками. Ещё и мордашка у неё… смазливая. Нет, конечно, куда ей до красоты Юнь, та на фоне этой девицы — чистая императрица, а эта же обычная бойкая уличная торговка, но тоже по-своему притягательна, только уж очень худая, как и весь люд на этой улице. Ясное дело, эти два олуха, Самойлович и Верёвко, уже готовы с нею языками зацепиться. Хорошо, что взводный не дремлет.

— Ну, чего встали? — окликает он молодых казаков. — Пошли.

— Да мы просто глянуть, что они тут едят, — объясняется Самойлович.

— Дрянь всякую они тут едят, — констатирует Аким. — Двигайтесь.

— Как же дрянь, товарищ прапорщик, когда они рис кушают, — противоречит ему Верёвко.

— Здесь, как я понял, все рис кушают, даже самая беднота, — настаивает прапорщик и подталкивает своих подчинённых: ну, не стойте, идите уже.

⠀⠀

Глава 29

Наконец дорога к порту закончилась, и болотные люди немного одурели, когда увидели перекрёсток, по которому без конца, из стороны в сторону сновали десятки, десятки самых разных транспортных средств.

— Мама дорогая, — говорил кто-то.

— Рогата жаба, — отвечал ему ближайший товарищ. И густая пыль, и выхлопы десятков моторов повисали в