РЕЙД - Борис Вячеславович Конофальский

— Поспорить могу, что ты ей приглянулся.

— Да брось, — отмахивается Аким.

— Да говорю же тебе, — уверяет его Каштенков. — Она редко к кому вот так выходит, а к тебе — всегда. И ещё улыбается… Обычно-то она злая, а тут вон… расцвела.

— Ерунда. Сидишь, изобретаешь всякое, — отвечает ему Саблин. — Она не замужем, а бабёнка, сам понимаешь, с запросами, ей любой офицер приглянется. Я о всяком таком и не думаю даже.

— Ну, с твоей-то Настёной я бы тоже не думал, — смеётся Каштенков. — Вообще ни о чём таком не думал бы.

— Далась тебе моя Настя.

— Да я разве что говорю? Просто она что-то на меня стала наседать, — поясняет Саня.

— Да не на тебя одного…

А дальше им принесли заказ. Казаки выпили, и, конечно, разговор зашёл про рейд. Саня всё-таки ближайший его товарищ, ему всё интересно. Отказать Каштенкову Аким не мог и стал рассказывать, как было дело, без упоминания Пивоваровых и их знакомых в Девятнадцатом округе, без упоминания «новых» и Панова. И, в очередной раз отпив пива из стакана, он увидал, как Юнь, бросив на него быстрый взгляд, скрылась в подсобке. И тут прапорщик замолчал и даже опустил глаза вниз.

— Аким, ты чего? — интересуется Саня.

И тогда Саблин врёт товарищу, не поднимая головы:

— Кажись, надо было всё-таки на процедуры сходить.

— Что, плохо? — волнуется Каштенков. — Аким, что у тебя?

— Да как тогда по шлему от переделанных прилетело, так до сих пор иной раз в шею вступает… — продолжает врать Саблин, а сам голову так и не поднимает.

— Давай я тебя в госпиталь отвезу! — предлагает Каштенков и трогает прапорщика за локоть. — Слышь, Аким?

Да и из-за соседнего стола казаки стали на них поглядывать: что там происходит?

— Слышу, не надо пока, — он поднимает голову. — Дай отдышусь… Всё вроде хорошо было… Ты посиди тут, Саня, минут десять, я до уборной дойду. Намочу голову…

Он встаёт и, сам удивляясь своему притворству, идёт к выходу из зала, а там оглядывается и, поняв, что в коридоре у туалетов никого нет, быстро подымается на второй этаж. Прапорщик волнуется, он ждал этой встречи с тех пор, как закончил дело у Камня, может, поэтому он и торопился, домой побыстрее хотел попасть…

Прапорщику даже стучать в дверь не пришлось, едва поднял руку, а дверь и распахнулась… Юнь хватает его за рукав и втягивает в свой кабинет, закрывает дверь и сразу целует его в губы; и, оторвавшись, тут же говорит ему с упрёком:

— Господи, как же мне всё это надоело!

И при этом она прижимается к нему. Проводит рукой по волосам.

— Чего? — не понимает Саблин, он обнимает женщину, разглядывает, рассматривает её красивое лицо, будто не видел никогда.

— Ждать! Ждать надоело! — восклицает она и снова с упрёком. — Ждать и прятаться!

Он её ещё никогда не видел такой… беззащитной, что ли…. У неё же гонора, как у кровной казачки, а тут вон как, чуть не плачет… А ему и сказать на это нечего. Разве что кроме:

— Да я и сам неделями о тебе в болоте думаю.

— Думаешь, — говорит она и все её слова сегодня не очень-то ласковые. — Много думаешь! Вот что вчера не зашёл? Был же здесь!

— Да два раза собирался, — объясняет Аким. — Да народа так в коридоре толпилось… Сразу увидели бы, что я на лестницу пошёл.

— Вот поэтому я и говорю, — она словно отчитывает его, — что ждать мне надоело. Вчера тебя ждала, извелась вся, а сегодня уже всё…

— Что всё? — не понимает он.

— Саблин, не могу понять, ты дурной или маленький? — отвечает женщина с видимым сарказмом.

И он смотрит на неё, а она снова проводит по его волосам рукой, а потом целует, целует, целует…

⠀⠀

Глава 14

Да, всё-таки Насте нужно было время, чтобы привыкнуть к Мишке. Когда он вернулся, жена сообщает ему:

— Ты его определил в интернат, а он опять к нам пришёл. Он, что, к нам всё время ходить будет?

Этот вопрос Акима немного обескуражил. Прапорщик и не знает, как на него ответить, проходит на кухню, а Мишка там, сидит между рабочим столом и печкой на табуреточке. Его опять подстригли в интернате очень коротко, почти налысо. Маленький мальчик, щуплый и чужой. И когда Аким появляется, он так и сидит, даже не говорит ничего.

— Ты поел? — сразу спрашивает Саблин.

— Поел, — отвечает он. — Там, в школе.

— Садись за стол, есть будем, — говорит прапорщик, хотя есть особо не хочет. Настя смотрит на него сначала, а потом молча начинает накладывать еду. А он интересуется у мальчишки:

— Ну, как тебе в школе?

— Хорошо, — отвечает Мишка, а сам смотрит на Настю, и Акиму кажется, что он её побаивается.

Красивая, яркая жареная тыква, присыпанная жареными семечками, ложка жёлтой кукурузной каши, хлеб. Главное — пара кусочков жареного сала с прожилками. Еда простая, но Настя настоящая мастерица насчёт готовки. Мишке она кладет всего понемногу, и правильно. Ему целую тарелку не съесть.

— Ешь, — говорит Аким и сам принимается за еду. Заодно начинает интересоваться у Мишки, как у того дела, что делал, что ел в школе. А мальчик ничего толком и сказать не может, даже не может вспомнить, чем его в школе сегодня кормили. Странное дело.

Не дурной же он совсем. Но задавать вопросы дальше Аким не стал. А тут Наталка пришла. Пока мать отвернулась, залезла по своей привычке к отцу на колени и спрашивает:

— Папа, а этот мальчик опять у нас спать будет?

Саблин отвечает:

— Да. Нам же не жалко. А то ведь в интернате ему непривычно, пусть обвыкнется с другими ребятами, а пока у нас поспит.

Мишка слышит всё это. Он, кстати, съел всё, что ему положили.

— Мне не жалко, — говорит дочь. — Пусть хоть каждый день тут живёт. Только мама мне с ним водиться не дозволяет.

«Не дозволяет». Это, наверное, потому, что общение с заражёнными грибком людьми сопряжено с правилами безопасности. В их семье об них все всё знают. А Мишка новый человек.

А вот жена при этом смотрит на Саблина своим особенным взглядом. Прапорщик знает этот взгляд много лет, это смесь выраженного молчаливого несогласия с недовольством. Настасья явно не понимает этот поступок своего мужа.

«Баба она хозяйственная, прижимистая — может потому. Думает, что денег и на своих детей мало, учитывая обучение старшего и лечение младшей, а