Раб - Дмитрий Лим
Шаман отступил на шаг, словно поражённый откровением, и вновь обвёл взглядом толпу. На лицах людей читалось явное замешательство. Героический ореол, которым только что были окружены ормы, словно потускнел, потому что я чувствовал, как все глазеют только на меня.
«…дец… когда Грот вернётся, узнает, что я тут, типа, герой, он вообще с катушек слетит…» — я не мог не думать ни о чём, кроме последствий. Такое откровение Дхора доказало, что у них есть понятие чести. И они эту честь берегут, как ни странно. Просто они — другие, отличные от нас… Со своими дикими законами, правилами, но тоже люди, которые выживают в этом мире так, как могут.
Гул голосов нарастал, словно приближался рой разъярённых пчел. Местные никак не могли понять, как так получилось, что раб смог справиться со зверем. До меня доносились обрывки фраз: «откуда он взялся?», «он не похож на остальных!», «этот раб — бывший воин?».
Я старался не смотреть в глаза собравшимся, чувствуя себя загнанным зверем. Шаман что-то говорил Дхору, но я не разбирал слов. Всё плыло перед глазами: лица, дома, небо. Хотелось одного: исчезнуть. Уйти от общего внимания и тупо лечь спать.
И, словно в ответ на мои мольбы, шаман поднял руку, призывая к тишине. Гомон стих. Он что-то сказал Походному Вождю, тот кивнул и, подойдя ко мне, велел:
— Пошли.
Орм сопровождал меня сквозь удивлённую, гудящую от любопытства толпу, которая почтительно расступалась перед нами. Я шёл, спотыкаясь, двигаясь совершенно машинально. Сознание отказывалось верить в происходящее. Ещё утром я был неприметным рабом, которого не замечали, а теперь…
Теперь на меня смотрели как на диковинку, как на что-то непонятное и опасное. Возвращаясь в поселение, я сильно опасался, что меня убьют в скором времени, а оказывается, у ормов есть свои, достаточно твёрдые принципы. Я был уверен: они соврут, скажут, что это они герои, а тут…
Меня втолкнули в затхлую лачугу, где ютились мои соседи. Не дожидаясь, пока закроется дверь, я рухнул на жёсткую лежанку, чувствуя, как всё тело ноет от усталости и напряжения. Отвернулся к стене и закрыл глаза.
* * *
Мне снилась моя Земля. Я снова был дома. Тёплый летний вечер, закатное солнце золотит верхушки деревьев, а с реки тянет прохладой. Слышен смех соседки тёти Любы, вдали лает собака. Я сижу на крыльце дома, пью чай с травами и вдыхаю этот неповторимый деревенский запах: скошенной травы, парного молока, прогретого солнцем дерева, земляники в миске, стоящей на ступеньку выше. Ягода тёмная, спелая, чуть присыпана сахаром и уже дала восхитительный сок, в который я запускаю ложку. Бабушка рядом, гладит меня по голове и напевает какую-то старую песню. Всё так безмятежно и спокойно.
Вдруг бабушка перестаёт петь, смотрит на меня своими добрыми и такими мудрыми глазами и говорит:
— Не забывай свои корни, внучок. Где бы ты ни был, помни, кто ты есть.
Я киваю, но чувствую, что ком подступает к горлу. Даже там, во сне, я чувствую, что этот покой скоро закончится, и я снова очнусь…
Но я не просыпаюсь, картинка во сне неторопливо меняется, добавляя новые ароматы и ощущения.
Вот ветер донес запах свежего сена, дымка из печи и горячего хлеба. Там, в доме, бабушка печёт что-то восхитительное, а я стою рядом с дедом: учусь, как правильно косить траву. Солнце печёт макушку, а сухая рука деда лежит у меня на плече…
Вот речка, в которой мы купались всё лето: прозрачная вода, песчаное дно и старая ива, склонившаяся над водой. Мы целыми днями проводили там время с отцом: ловили рыбу, строили плоты. Мне хочется нырнуть в прохладу воды, но я чувствую, что уже не успею… не успею…
Сон вновь меняется, истончается, почти сливается с реальностью: солнце садится, окрашивая всё вокруг в багряные тона, и я вижу только алые всполохи и слышу голос бабушки:
— Пора, внучок, пора, милый…
Я уже не вижу её, но понимаю, к чему эти слова. Понимаю, что сон заканчивается.
* * *
Проснулся от сигналов мочевого пузыря, открыл глаза и уставился в потолок, прикидывая, сколько сейчас времени. Успею отойти за лачугу отлить и ещё поваляться, или вот-вот придут ормы и загонят нас работать? А сколько я проспал? Почему… почему мне дали поспать?
Я лежал, неподвижно уставившись в стену, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге появился Дхор. Как только я повернул голову, он сообщил:
— Шаман велел освободить тебя от работ на два дня.
В следующее мгновение на пол перед моими нарами приземлился огромный кусок мяса на кости. Реально огромный: килограмма на четыре, не меньше. Я вздрогнул, не сразу поняв, что произошло. Дхор окинул лачугу своим привычным презрительным взглядом и, указав пальцем на меня, велел:
— Ешь!
После чего, развернувшись, покинул помещение, оставив меня в полной растерянности. Норк и второй раб, Миш, до этого полусонно лежавшие на своих местах, как по команде подскочили и уставились на трофей. От мяса исходил дразнящий аромат жареного, который моментально разбудил зверский голод.
— Что это… что это значит? — пробормотал Норк, разглядывая еду, невольно облизываясь. — За что такая щедрость?
Я поднялся с лежанки, всё ещё чувствуя себя каким-то отстранённым от происходящего: сон никак не выходил из головы. Присел на корточки рядом с мясом, рассматривая его с недоумением. Такого роскошества нам не перепадало ни разу за всё время моего пребывания в рабстве.
— Это… плата? — тихо спросил я, больше обращаясь к самому себе.
— Плата за что? — не унимался Норк.
— За вахраха, — ответил я, а затем вкратце пересказал события вчерашнего дня.
Норк и Миш слушали, раскрыв рты, кажется, не веря ни единому слову. Они переглядывались, качали головами, словно я рассказывал им какую-то небылицу.
Норк нервно теребил край своей жалкой набедренной повязки, его глаза бегали от великолепного куска мяса ко мне. Второй раб, чьё имя я запомнил с трудом, так он был инертен и неконтактен, просто молча смотрел на мясо, нервно сглатывая набежавшую слюну.
Они уже почти не слушали меня.
