"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко
В воздухе мешались запахи: стойкая, густая сырость рыбы, не выветривающийся дым, мокрая конопляная верёвка, протёртая до блеска ладонями, и ещё что-то чужое, вкрадчивое, как шёпот из-за морей — густой, терпкий дух греческих товаров, смол, воска и неведомых пряностей, что оседали на языке невидимой пеленой.
Ладьи прижались носами к брёвнам пристани, тяжело дыша под рваным ветром с Днепра. На первой из них стоял Владимир — неподвижный, вытянутый в полный рост, будто вырос из досок самой ладьи. Лицо его застыло камнем, не дрогнуло ни одной складкой. За спиной его стояли трое дружинников; они держали на плечах резные ларцы, украшенные сложной резьбой, окованные тяжёлым серебром, которое отсвечивало в мутном утреннем свете, будто горело изнутри. Лица дружинников были хмуры, губы плотно сжаты — они не смотрели на толпу, не встречались взглядом ни с кем.
Толпа гудела, переливалась волнами голосов и криков, но как только Владимир ступил на доски пристани, весь этот гул будто кто-то резко сжал, перекрыл, стянул тугой петлёй. Звук рухнул — остался только тяжёлый, невысказанный выдох, в котором застыли тревога, любопытство и страх.
— Это что… — пробормотал кто-то сбоку. — Говорят… мощи…
— Да какие мощи, брось. Он людей со стен Корсуни сваливал, не то что мощи вытаскивал…
— Тише ты! — шикнул третий. — Видишь лицо его? Не шути.
Владимир шагнул вперёд. Доски под ногами глухо застонали.
— Разойдись, — сказал он негромко.
Слово Владимира — короткое, тяжёлое — прокатилось по пристани, будто по натянутой струне. Его голос не поднялся, не стал громче, но в нём было что-то, отчего люди вздрогнули. Толпа замерла на миг, а затем, не сговариваясь, стала пятиться назад: кто-то неловко, задевая чужие плечи, кто-то торопливо, стесняясь собственного страха, кто-то — пригнув голову, будто надеялся стать незаметнее. В этом движении не было ни паники, ни спешки — только тихое, ползучее желание не попасться ему на глаза, отступить, дать место, которого требовал не только человек, но и его молчаливая тень.
Дружинники, что стояли у ладей, следили за этим, не вмешиваясь, лишь крепче сжимали древки копий, и только один из них — высокий, плечистый дружинник с медной серьгой в ухе, тот, кого среди своих называли самым дерзким, — шагнул вперёд. В его движении чувствовалось упрямство, даже ворчливая неохота подчиняться общему страху. Он пробирался сквозь редеющую толпу, бросая на окружающих недобрые взгляды, бормоча себе под нос что-то резкое, будто прогонял чужие мысли. Тяжёлые шаги отдавались по доскам, звенели медью, и в этом звуке было не столько уважения, сколько привычки идти наперекор, быть впереди остальных, даже если сердце подсказывает иное.
— Княже… может, не тут? Народ… давка будет…
— Тут, — отрезал Владимир.
— Но…
— Сказал. Тут.
Дружинник, подойдя ближе, вдруг запнулся на полуслове — глухо, словно наткнулся грудью на невидимую стену. Его ворчание, идущее ещё изнутри, застряло где-то между зубами, осело тяжёлым комом. Он взглянул на Владимира, коротко, настороженно, — и тут же, будто смутившись или почувствовав на себе чужой взгляд, умолк и неохотно отступил назад, уступая место. Медная серьга, звякнув, исчезла за чужими спинами, в гуще молчащих, съёжившихся воинов.
Из толпы, оттесняя впереди стоящих плечом, пробрался боярин. Пузатый, грузный, с тяжёлым, выпирающим животом и двойным подбородком, который мягко нависал над расстёгнутым воротом дорогой рубахи. Он двигался без спешки, будто не замечая тревоги вокруг, покачиваясь с боку на бок, словно вёсельщик на воде. Глаза его были хитры и блестели, улыбка то и дело проскакивала в уголках рта — натянутая, слишком быстрая, чтобы быть настоящей. Пальцы, толстые и короткие, цепко держались за подол кафтанa, не позволяя складкам мяться и топорщиться.
Он вышел вперёд, не оглядываясь, как человек, привыкший иметь дело с толпой, с рынком, с властью. Тяжёлое дыхание отдавало чесноком и чем-то пряным, чужим — дыхание человека, знающего себе цену.
— Княже, с возвращением… честь большая… мы вот думали… — он поклонился. — Как угодно будет распорядиться трофеями…
— Не трофеями, — устало бросил Владимир. — Священным.
— Ну… да… священным… — боярин замялся. — Только вот… куда?
— А ты что предлагаешь? — Владимир повернул голову, и боярин мгновенно вспотел.
— Я… я не смею, княже… просто… может… в Десятинную?
— Может, и в Десятинную, — ответил Владимир, — а может, и в другое место.
— Тогда… кому нести?
— Никому пока.
Боярин заморгал растерянно.
— Княже… народ ждёт… ведь должно быть что-то… слово какое…
— Слово? — Владимир фыркнул. — Народ ждёт слова?
— Ну… да…
— А если я скажу слово, он что — умнее станет?
Толпа замялась, словно море перед штормом, то отступая назад, то подступая ближе, перекатываясь тяжелой, тревожной волной. Люди шептались, ловили друг друга за рукава, кто-то дергал ребенка за локоть, заталкивал его за спину, кто-то, наоборот, вытягивал шею, чтобы не пропустить ни слова, ни взгляда. Лица вокруг потемнели, натянулись, будто каждый внезапно осознал: этот миг может оказаться важнее, чем кажется.
В этом натужном молчании не выдержал один из стариков. Его худое лицо, измятое морщинами, вспыхнуло упрямой краснотой, рот подрагивал, будто слова рвались наружу помимо воли. Он стоял чуть в стороне, подперевшись дрожащей рукой о палку, и вдруг, сорвавшись, выкрикнул — сипло, надсадно, голосом, будто ржавым ножом по дереву:
— Княже! Говорят, ты святыню из Корсуни привёз! Это правда?
Владимир чуть повернул голову.
— Правда.
Гул прошёл по толпе.
— И… — старик уже задыхался от волнения, — иконы тоже?
— Тоже.
— Так… так покажи! — выкрикнул кто-то молодой.
— Чего ты орёшь, дурень?! — одёрнул его другой. — Это князь, не торговец!
Владимир сделал знак дружиннику. Тот осторожно поставил на борт пристани первый ларец.
— Открыть? — спросил он.
— Да, — сказал Владимир.
Крышка поднялась. Изнутри пахнуло миррой и чужим,
