Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Тогда из-за спин священников выступил вперёд один — худой, с острым, как клюв, носом, чёрная тень от фигуры скользнула по полу.

— Господин, мы молимся за упокой её души, — сказал он, голос его дрогнул, и в этом дрожании слышалась и робость, и попытка спрятаться за чужими словами, словно за старой ризой.

— Душу оставьте в покое, — отрезал Владимир, его голос прозвучал резко, непререкаемо, как щелчок хлыста. — Я вам про тело скажу.

Священник осёкся на полуслове, опустил глаза, словно забыл, с чего начинал. В зале повисло неловкое напряжение, легкая волна недоумения, как дрожь по воде.

— Тело надо предать земле, — осторожно вступил другой, старший, седина у висков казалась белее в тусклом свете. — По христианскому обычаю: с молитвой, с крестом…

— Нет, — отозвался Владимир, и это «нет» прозвучало неожиданно спокойно, будто холодный камень бросили в горячий воск.

Слово осело в воздухе тяжёлым грузом.

— Что значит «нет», господин? — переспросил первый, не веря, что ослышался.

— Значит нет, — повторил Владимир, теперь уже громче, твёрже, будто рассекал спор, как остриём ножа. — Я сказал: не в землю.

Бояре заволновались, по лавкам прошёл ропот, кто-то кашлянул, кто-то едва слышно выругался под нос. Воздух в зале стал теснее, словно стены подались внутрь.

— Князь, — шёпотом начал Добрыня, не смея поднять глаз, — так нельзя. Люди скажут…

— А я сейчас скажу, как можно, — резко оборвал его Владимир, не позволяя закончить, не давая ни слова возразить.

Он медленно повернул голову, переводя тяжёлый, прожигающий взгляд на белых стариков у стены. Лица их побледнели, руки затряслись.

— Вы, — коротко бросил он, голос его звенел холодом. — Подойдите.

Старики обменялись взглядом — в их глазах скользнул страх, почти детская неуверенность, будто до сих пор не верили, что речь действительно о них. Один, повыше, с руками, дрожащими, как листья на ветру, шагнул вперед, чуть шаркая стопами по камню, второй последовал за ним, держась чуть позади.

— Князь… — тихо выдохнул высокий, голос его был хрупким, как старая скорлупа.

— Ты помнишь, как костры ставили? — Владимир смотрел пристально, не мигая, слова падали глухо, прямо.

— Какие костры? — старик опустил взгляд, плечи его поникли, словно он уменьшился, стал меньше, чужим в этом холодном зале.

— Не прикидывайся, — голос Владимира стал острым, как лезвие. — При Перуне. Когда князя или старшего мужика провожали: сруб, поленья, смола, трава, огонь…

В тот момент лица священников напряглись, скулы заострились, кто-то едва заметно вздрогнул. Один из них шагнул вперёд, как будто готов был перебить, но слова повисли в воздухе.

— Господин, это было во времена тьмы. Теперь… — попытался возразить священник, приподняв руку, будто заслониться от чужого слова.

— Да, помню, — перебил его жрец, не сводя глаз с Владимира. Голос его был ровен, негромок, будто он беседовал не с князем, а с собственной памятью. — Помню.

— Ты сможешь приготовить такой? — голос Владимира стал тихим, но в этой тишине слышался стальной нажим, который не терпел возражений.

Старик молча кивнул, в лице его мелькнуло нечто похожее на покорность судьбе, привычную многим годам.

— Князь… — вмешался старший священник, лицо его потемнело, слова словно застревали в горле, — это богомерзко. Сжигать тело…

— Я тебя спрашивал? — Владимир даже головы не повернул, будто этот голос был для него пустым звуком.

— Мы должны хранить тела святых и… — настаивал священник, плечи его выпрямились, будто он сам хотел стать выше.

— Она не святая, — резко, почти зло отрезал Владимир. Голос его будто хлестнул по затылку всем собравшимся. — Она женщина, которую вы все использовали, пока она была жива, как удобный повод. Одни чтобы богов сменить. Другие чтобы страшилки рассказывать. Третьи чтобы к её лечению ходить и креститься только когда удобно.

С этими словами он повернул взгляд — тяжёлый, как приговор — на священника. Тот потупился, губы его беззвучно зашевелились.

— И ни один из вас не смог её спасти. Так что не вам мне говорить, что «должны».

— Но по вере… — слабо попытался вновь вмешаться священник.

— По вере, — перебил Владимир, и глаза его сверкнули, — вы все должны были сказать мне «остановись», когда я её к купели тащил. Где вы были?

Священник едва заметно качнулся, словно от удара, слова его рассыпались на полуслове.

— Мы… — одними губами прошептал он.

— Молились? — Владимир усмехнулся, коротко, зло, уголком рта. — В сторонке? Удобно.

По залу прокатился новый ропот: кто-то кашлянул, кто-то тяжело вздохнул, чьи-то пальцы судорожно перебирали чётки.

— Князь, — чуть слышно, будто опасаясь потревожить хрупкое равновесие, произнёс Добрыня, — люди скажут, что ты обратно к Перуну вернулся.

— Я никуда не возвращался, — холодно бросил Владимир, и в его голосе не было ни капли сомнения, только ледяная усталость. — Перун меня уже судил. Христос тоже.

Он сжал подлокотник трона так, что костяшки побелели.

— Кира… — голос его дрогнул едва заметно, впервые за всё время он назвал её по имени вслух, и это имя, словно сорвавшийся лист, легло на гулкий камень зала. — Не будет лежать в сырой яме, как какая-нибудь брошенная. Она уйдёт с огнём.

— Это не по-новому, — упрямо, почти с вызовом, повторил священник, будто пытаясь сохранить хрупкие остатки порядка. — Люди соблазнятся.

— Люди пусть смотрят, — парировал Владимир, его голос зазвучал глухо, но неумолимо. — Пусть знают, что это не для бога делается. Это я так хочу.

— Ты ставишь свою волю выше воли Господа, — резко бросил священник, голос его стал резче, от напряжения дрожали губы, и осторожность, которой он держался всё это время, будто слетела, исчезла.

— А ты где был, когда я братьев резал? — Владимир вдруг сорвался, голос его стал глухим, почти сдавленным, в нём слышалась усталость и злость, накопленная за долгие годы. — Тогда что-то про волю Господа молчал.

Священник вспыхнул, кровь прилила к щекам, он поспешно опустил голову, замолчал, сцепил руки, будто надеялся спрятаться за собственным телом.

— Князь, — раздался сиплый голос второго жреца, пониже, тот не смотрел прямо, будто слова вытекали сами