Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
Владимир слышал эти шёпоты. Слова впивались, словно мелкие иглы, в уставшее сознание, но он не оборачивался, не реагировал — будто шел сквозь невидимую стену, по которой соскальзывают чужие взгляды, чужие догадки. Снег скрипел всё так же, теперь по камню, конь храпел, морда его была бела от инея и усталости.
У городских ворот сторожа — двое, в затёсанных кожаных шапках, с дубинами — в растерянности переглянулись: не каждый день князь возвращается с мёртвым грузом, в такой тишине, без свиты, без песен, без крика.
Один шагнул вперёд, шаркая, топчась на месте.
— Князь… — начал он нерешительно, вытягивая шею.
— Открывай, — коротко бросил Владимир, даже не взглянув на него, губы его были тонки, скула дёрнулась.
— А кто… — не унимался сторож, вопрос застрял у него на языке, но не успел родиться.
— Открывай, сказал, — голос Владимира хлестнул по площади, как плеть: сухо, жёстко, с такой силой, что сторож вздрогнул всем телом, будто от удара, и сразу бросился к воротам, закричал, захлебнувшись:
— Отворяй! Князь идёт!
Ворота открылись с грохотом, распахнулись тяжело, будто раскрылась пасть огромного зверя — старый город впустил своих.
Сани въехали в Киев — скользнули по каменной мостовой, мимо домов, где окна глядели, будто слепые глаза. Город встретил их угрюмым шумом, сразу переменившимся: где-то брехали собаки, вдали перекликались торговцы, раздавался лязг молота по железу — обычные звуки живого города, но стоило людям увидеть, кто едет, как голоса меркли, затихали. Кто-то крестился торопливо, дрожащей рукой, кто-то отводил взгляд, пряча глаза в ворот рубахи, словно боялся случайно встретиться взглядом с тем, кого везут в санях.
У княжеского терема уже ждали. Братислав — вытянувшийся за зиму, плечистый, лицо его было бледным, губы тонкие, взгляд растерянный, как у ребёнка, потерявшегося в толпе. Позади него — несколько бояр, суровых, в тёмных кафтанах, с лицами каменными, будто вырезанными топором; стояли, не зная, куда смотреть. Рядом — пара священников в новых рясах, чёрные и ещё жёсткие от холода, на головах кресты блестели, как лёд.
Сани, тяжело, с протяжным скрипом, остановились у терема. Тишина сгустилась, будто воздух стал плотнее, холодней — все ждали, но никто не решался сделать первый шаг.
— Отец… — голос Братислава дрогнул, он сделал неловкий шаг вперёд, будто хотел закрыть от взгляда других то, что лежало в санях, но не знал, как.
— Назад, — ровно и бесстрастно произнёс Владимир, не оборачиваясь, только плечи чуть напряглись под тяжёлым кафтаном.
— Но… — Братислав остановился, сжал кулаки, но не осмелился спорить. В этом голосе было всё, чему учил его отец с детства — и сталь, и холод, и тяжесть, которую не сдвинешь.
— Сказал, назад, — повторил Владимир, обернулся — взгляд короткий, прицельный, и сын послушно отступил, не в силах поднять глаз.
Боярин Добрыня, с лицом упрямым, с ладонями, как лопаты, выступил вперёд, чуть склоняя голову.
— Князь, мы… мы слышали… что нашли её…
— Нашли, — сухо подтвердил Владимир. — Под дубом. Там, где никто не ждал.
Священник, молодой, с худым лицом и несмелыми глазами, кашлянул, переступая с ноги на ногу, словно мёрз.
— Кого, господин… Тело…
Владимир медленно, обдуманно обошёл сани, встал у борта, положил ладонь на шкуру. Глаза его были тёмными, губы побелели.
— Ту, кого вы все забыли, — отчеканил он, каждое слово звучало тяжело, как удар по замёрзшей земле, — а я — нет.
Он резко откинул шкуру. Воздух качнулся, стынущий пар поднялся, и те, кто стоял ближе — Братислав, Добрыня, священники — увидели лицо. Оно было юным, ровным, без следа боли, как у спящей — будто бы не смерть, а глубокий, затяжной сон, который никто не осмеливался нарушить.
Священник первым перекрестился, в голосе зазвучал страх и благоговейный трепет:
— Чудо…
— Не смей, — оборвал его Владимир резко, с какой-то хрипотой, будто в горле встала кость. — Не смей это словом «чудо» называть.
Священник попятился, сбился, слова у него рассыпались, пальцы сами скользнули к кресту на груди.
— Но если… если время пришло…
— Это не ваше дело, — отрезал князь, жёстко, не оставляя пространства для сомнений. — Молиться — ваше дело. А объяснять — моё.
Он обернулся к Братиславу, взгляд его был колючим, требовательным.
— Смотри, — произнёс он глухо.
Сын шагнул ближе, медленно, будто шёл по льду, взглянул — и лицо его стало совсем белым, губы задрожали, как у мальчика, который внезапно увидел что-то страшное и не понял, как жить дальше.
— Ей семнадцать… — прошептал Братислав, и голос его сорвался, будто он произнёс не возраст, а приговор вслух.
— Всегда будет, — ответил Владимир спокойно, почти равнодушно, так, словно говорил о вещи, давно решённой и не подлежащей обсуждению.
Братислав сглотнул. Горло у него дернулось, глаза метались — от лица в санях к отцу, обратно, не находя, за что зацепиться.
— Но… — выдавил он. — Это же мать?
Владимир не ответил сразу. Он стоял неподвижно, будто слушал не сына, а что-то внутри себя, более древнее и беспощадное.
— Это она, — наконец сказал он. — И это я.
Он медленно поднял руку, вытянул её перед собой. Посмотрел на ладонь — грубую, изрезанную шрамами, прожилками, мозолями, на ногти, сбитые, тёмные. Эта рука держала меч, сжимала горло врагов, поднимала детей, подписывала договоры. Потом он перевёл взгляд обратно — на лицо под шкурой. Чистое, гладкое, почти девичье, как будто время так и не посмело к ней прикоснуться.
— Видишь разницу? — спросил он тихо.
Братислав молчал. Слова застряли, не желая складываться ни в мысль, ни в оправдание.
— Это приговор, — сказал Владимир уже громче, не глядя ни на кого, словно говорил самому воздуху. — Мне.
Добрыня, переминаясь с ноги на ногу, попытался вмешаться, голос его был осторожен, почти просительный.
— Князь, не говори так… Может, это знак. Может, тебе прощено. Может, Господь…
— Прощено? — Владимир усмехнулся коротко, опасно, и в этом звуке было больше стали, чем в любом крике. — За что, Добрыня? — он повернул голову, и взгляд его был тяжёл. — За братьев? За кровь на холме? За города, взятые огнём? За то, что я
