Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Владимир не сразу ответил, долго смотрел на девушку, будто надеялся увидеть ответ на её лице, в застывших ресницах, в изгибе рта.

— Ты же молился… — неуверенно продолжил парень. — Мы все молились. Чтобы был знак.

— Это не знак, — тихо сказал Владимир, слова падали тяжело, как капли дождя. — Это счёт.

— Какой счёт? — тихо, чуть слышно, спросил дружинник, не понимая.

— Нам выставили, — криво, устало усмехнулся Владимир. — За всё.

Парень не понял, но кивнул, как кивают, когда боятся спросить лишнего, когда страшно не согласиться.

— Княже, может, её хотя бы накрыть? — нерешительно предложил кто-то из дружинников, голос у него дрогнул, будто ему и самому было страшно от своей инициативы. — Хоть тряпкой, плащом…

— Попробуй только, — выдохнул Владимир, тихо, но с такой холодной уверенностью, что в словах зазвенела угроза, жёсткая, простая, как лезвие. — Я тебе руки оторву.

Тишина снова сгустилась над поляной, как вязкая дымка, нависла под ветвями, и казалось, даже воздух стал тяжелее.

Он медленно склонился ниже, плечи сгорбились, дыхание стало чаще, и теперь он почти лёг рядом с нею, их лица разделяли лишь несколько дюймов. Далёкий крик птицы в лесу показался диким и чужим.

— Где ты была? — выдохнул он ей в лицо, слова сливались с дыханием, тонули в мху, — где пропадала все эти годы?

Он ждал — и не ждал — ответа. Лес ответил только ветром, что прошелестел в верхушках, и криком невидимой птицы, такой одинокой среди сырых ветвей.

— Ты ушла тогда, в воде… — бормотал он, не обращаясь ни к кому, сам с собой, но голос его дрожал, — тебе было тридцать, ты смотрела на меня так близко, прямо в лицо, и говорила — «я свободная… ты меня не держишь…». И всё было так просто, так… будто больше ничего не будет.

Он зажмурил глаза, в висках забилось тяжёлое, будто под кожей прокатилась горячая волна. Он хотел бы — хотел бы крикнуть, разбить эту тишину, но мог только шептать, как будто боялся разбудить её.

— А теперь смотри, что получилось… Видишь?

Он снова коснулся её щеки пальцами, задержался на мгновение, будто проверяя — жива или нет.

— Не видишь, да? — с хрипотцой выдохнул он, будто пытаясь улыбнуться, но губы не слушались. — Конечно… может, тебе и лучше.

За спиной шевельнулись — кто-то не выдержал, прошептал неуверенно:

— Княже, может, достаточно уже…

— Ты уйди, — не оборачиваясь, бросил Владимир, голос был низкий, резкий, окончательный. — Все уйдите. На поляну за дубами. Чтоб никого тут.

— Но… — попытался было возразить кто-то.

— Никого, — повторил он, и слово это прозвучало так твёрдо, что даже птицы, кажется, стихли, будто испугались.

Дружина переглянулась, один за другим стали отходить, кто-то пятился боком, стараясь не поворачиваться к поляне спиной, кто-то торопливо перескакивал через корни, спотыкался, цеплялся за ветви. Вскоре у дуба остался только он. И она.

Владимир тяжело опёрся рукой о выпирающий корень, наклонился ещё ближе, навис над её неподвижным лицом, вглядываясь, будто хотел запомнить каждую черту, каждую тень, каждый тонкий штрих, который мог бы вернуть его к жизни.

«Я старик», — пронеслось у него в голове отчётливо, почти с обидной ясностью.

Ему было не больше сорока, по всем бумагам, но это уже ничего не значило. Всё, что оставалось — вот эта рука: вздувшиеся жилы, жёлтые пятна, шрамы, ссадины, тяжёлые суставы, что ноют на сырую погоду, и рядом — её ладонь, гладкая, тонкая, совсем ещё девичья кожа, будто ещё не знает, как болят пальцы по ночам, когда воздух наполняется холодом. Такую кожу обычно щиплют от нечего делать на уроках, а она теперь — в земле, с крошкой мха у ногтей.

— Ты видела меня таким когда-нибудь? — спросил он, сипло, хрипловато, не поднимая глаз. — Чтобы рука дрожала… чтобы я слова не мог подобрать, как мальчишка…

Он усмехнулся сам себе, почти беззвучно, чуть скосив губы. Глупая, невесёлая усмешка.

— Нет, — сказал он ей тихо, — ты же любила хвастаться, будто я «молодой князь», помнишь? За столом всем напоминала… И что теперь?

Он не двигался, даже когда острый камень под коленом прожёг плоть — боль стала как часть его, старая, знакомая.

— Смотри теперь, — прошептал он, с трудом глотая слова. — Это всё, что осталось. Был мальчишка — вот он, гляди, с глазами горячими… А теперь вот это.

Пальцы на её щеке сжались чуть крепче, словно в этой девичьей плоти сохранилась капля тепла, отозвалась тенью на его прикосновение. Его собственная ладонь тут же заныла, суставы будто закричали в ответ.

— Ты… — начал он, но голос сразу предательски дрогнул. — Ты хоть раз, со всей своей правдой… думала, что всё обернётся так? Что ты застрянешь здесь — здесь, где я тебя нашёл, на этом проклятом мху, под этим дубом… а я, не пойми как, доползу вот до такого дня?

Он резко выдохнул, в груди что-то всхлипнуло — воздух прошёл с сипом, больно, как у старика.

— Глупо, да? — сказал он чуть громче. — Спрашивать у мёртвой… всегда глупо.

Он медленно убрал руку от её щеки — так, будто вытаскивал из липкой, вязкой смолы, а не просто поднимал ладонь. Пальцы вдруг показались чужими, длинными, в шрамах — он смотрел на них, как на предмет, которого не знает.

Всю жизнь рука была ему оружием, подспорьем: бить — брался; пить — держал кубок; любить — обнимал; ненавидеть — сжимал горло врага. А сейчас — только чужая тяжесть, и только немота.

— Видишь? — проговорил он почти ровно, снова обращаясь к ней, не к телу — к ней. — Вот она, цена. За то, что остался.

Он поднялся тяжело, как будто вылезал из болота, будто цепи держали за плечи. Выпрямился, смотрел сверху вниз.

Семнадцатилетняя девочка лежала у корней старого дуба, спокойно, будто уснула, собирая грибы и не собираясь больше просыпаться.

А его Кира — та, взрослая, смеющаяся до слёз, ругающаяся, горячая, живая — осталась где-то между этими слоями памяти, потерялась среди картинок. Будто кто-то вырезал её из плёнки, а вместо неё налил густой, молчаливой белой краски.

Глава 97. Пять дней молчания

Сани медленно волочились по