Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
В толпе зашевелились. Кто-то шептал дрожащим голосом:
— Она не крестится… видишь?
— Да щас толкнут её, и всё… — перебил другой, сдавленно, с какой-то злой надеждой.
Третий, нервно хихикнув:
— Княгиня ж… не упрётся же… не вздумает…
Кира, не оборачиваясь, выпрямилась. И вдруг, слишком громко для женщины, которую все привыкли считать смиренной, твёрдо сказала на всю площадь:
— Я не буду рабыней вашего Бога.
Тишина лопнула, как лопается лёд весной: шёпот, вскрик, десятки голосов — кто-то возмущённо, кто-то восторженно, кто-то испуганно, будто в самую толпу бросили горсть искр в сухую прошлогоднюю траву. Этот шёпот, разлетаясь, рос, множился — и уже не было понятно, где кончается страх, а где начинается зависть или восхищение.
В этот момент даже мороз стал казаться менее острым — казалось, все смотрят только на неё, ожидая: что будет дальше, что решит князь, и на чью сторону станет сама судьба в этот странный, холодный день.
Священник, услышав громкий голос Киры, дёрнулся, будто удар пришёлся ему самому в грудь. Губы его зашевелились, лицо исказилось то ли от ужаса, то ли от возмущения.
— Так нельзя… это… это дерзость… — пробормотал он, оглядываясь на других, будто ища поддержки.
Владимир резко повернулся к нему, и в этом движении была такая злость, что даже ближайшие варяги невольно отшатнулись.
— Молчи, — бросил он глухо, и голос его на миг стал тише, чем обычный крик, но гораздо страшнее.
Священник попятился, рукав золотой рясы задрожал, пальцы сжались на кресте. Он больше не смел ни слова сказать, только переводил взгляд с Владимира на Киру, будто не мог поверить, что ему приходится быть свидетелем такого.
Владимир снова повернулся к Кире. Лицо его было напряжено, челюсть ходила под кожей, голос срывался, обнажая что-то уязвимое, что он обычно прятал под тысячью слов.
— Кира… Кира, не… не сейчас, — выдавил он, почти умоляя. — Всё уже решено. Просто… просто войди. Это минута.
В его глазах стояла и усталость, и страх, и глухая, тяжёлая обида — как у человека, который привык ломать стены, но не людей.
— Нет, — твёрдо, отчётливо сказала она.
В этом «нет» было столько силы и неизбежности, сколько не было, казалось, ни в одном из его собственных приказов.
У Владимира дрогнула челюсть, мышцы заиграли под кожей. Он медленно оглядел толпу — и вдруг осознал, что тысячи глаз, чёрных, светлых, молодых, старых, смотрят только на него. Одни ждали ярости, другие — слабости, третьи молились про себя, чтобы не стать следующими.
Тишина стала почти звенящей: каждый вдох, каждый вздох, даже треск инея под сапогами — всё стало ждать, что скажет теперь князь.
— Ты… ты не понимаешь, — едва слышно выдохнул он, в словах его стыла не власть, а тревога, уязвимость, страх, который нельзя показать перед дружиной, — ты мне всё рушишь. Ты…
Кира шагнула ближе к воде. Холодный пар закрутился у её лица, на миг скрыл его, словно природа решила защитить её самой туманной вуалью. Она стояла на грани — между толпой, купелью, собой, его миром и своим.
Владимир шагнул за ней, но не решился приблизиться совсем. Голос его, обычно полный стали, теперь был почти хриплый, надломленный:
— Кира, прошу… хотя бы не здесь. Не при всех. Не так.
Она наконец подняла на него взгляд. Смотрела долго, тяжело, и в этом взгляде не было ни страха, ни стыда — только усталость человека, который больше не может уступать.
— Ты сам выбрал этот позор, — сказала она твёрдо. — Я выбрала своё.
Слово прозвучало глухо, будто камень бросили в воду, где всё давно замёрзло. Владимир дёрнулся, будто ощутил этот удар на себе, будто ударила не она — сама правда, которой нельзя противостоять.
— Не говори так. Не смей… — он стиснул зубы, глядя ей в глаза. В этом «не смей» было не приказывание — мольба, страх перед тем, что уже не изменить.
— Что? Правду? — спокойно бросила она, не отводя взгляда.
Он замолчал. И на лице его проступила боль — мгновенная, яркая, будто кто-то вырезал ножом по свежему льду; как кровь, что не может спрятаться под морозной коркой. Всё то, что он хранил внутри, вдруг стало видно всем — не князь, а человек, которого предала не она, а сама его победа.
В толпе кто-то не выдержал напряжения, выкрикнул сипло, на грани слёз и злости:
— Княгиня! Чего ж ты! Долго ещё?
С другого края донёсся голос, резкий, сдавленный:
— Да не уйдёшь ты от этого! Всё равно все одной дорогой идём!
Чуть ближе, от группы старших мужей, глухо, с нажимом:
— Князь, да прикажите уже! Нечего тут…
Владимир рвано обернулся — взгляд у него был тяжёлый, резкий, будто за долю секунды он готов был растоптать любого, кто нарушит эту зыбкую грань между властью и позором.
— Тихо! — бросил он, и в этом крике было что-то такое, что заставило замолкнуть даже самых упрямых.
Тишина легла мгновенно, как снег на раскалённую крышу, глуша любые слова. Только дыхание людей, да тяжёлый гул крови в висках — всё затихло, словно мир стал слишком хрупким.
Он повернулся к Кире, в глазах отражалась усталость, обида и странная, почти нежная осторожность:
— Ладно. Ладно… — выдохнул он, будто сам сдался в этой битве. — Хочешь сказать слово — скажи. Потом войдёшь. Договорились?
Она покачала головой, взгляд стал мягче, почти грустный:
— Владимир… всё уже было сказано.
Она медленно протянула руку, снова коснулась воды, на этот раз всей ладонью — пальцы погрузились в ледяную гладь, и тонкие круги побежали по поверхности. В этот миг всё вокруг замерло, только дыхание её и тихий плеск были слышны.
Мгновение зависло между прошлым и будущим, словно кто-то вырвал из воздуха звук, оставив только ожидание. Воздух дрогнул, холод стал гуще, а земля будто бы прижалась к собственному сердцу, чтобы не пропустить того, что случится сейчас.
Священник, стоявший ближе всех, глухо прошептал, почти не веря себе:
— Что это?
Варяги вокруг купели почти одновременно прижались к рукоятям мечей, плечи их напряглись, взгляды метнулись по сторонам — страх вдруг вспыхнул, как искра на сухой соломе. Им показалось: от кого-то сейчас надо защищаться, но неясно — от кого.
Кира сделала шаг вперёд, так, будто собиралась войти в купель, но её ступни едва не коснулись воды — будто
