Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
Ветер, пропитанный морем и гарью, нёс на берег запах чужой страны, обещание перемен и неясную угрозу. Пурпурные паруса, с каждым метром приближавшиеся к берегу, казались то знамением нового мира, то проклятием, упавшим на головы всех, кто остался здесь, среди пепла, крови и недосказанных слов.
— Князь, — сказал воевода негромко. — Она… ну, кажется, испугана.
— Не кажется, — бросил Владимир. — Это видно.
Владимир стоял на самом краю пристани — неподвижный, будто высеченный из светлого известняка, ещё не потемневшего от старости и бурь. Он стоял так близко к воде, что морские брызги поднимались на сапоги и высыхали, оставляя на коже тусклую соль. Плечи его были выпрямлены, спина ровная, как у человека, который привык носить груз не только доспехов, но и решений, за которые некому отвечать, кроме него самого. Лицо его было непроницаемо: ни радости, ни тревоги — только бесстрастный, застывший взгляд в самую сердцевину приближающегося пурпурного знамени.
Ветер дёргал его плащ, бросал края ткани то в одну, то в другую сторону, как будто пытался заставить Владимира пошевелиться, ожить, проявить себя хоть каким-нибудь жестом — но он не сдвинулся ни на шаг. Волосы у виска рассыпались, запутывались, но он даже этого не замечал: весь был собран в этом ожидании, как арка, натянутая между двумя берегами.
Чуть в стороне, у прохладной стены складов, в тени, где вечернее солнце не добиралось даже сквозь дым, затаилась Кира. Она стояла, опустив руки, в этих руках давно не было ни зла, ни жалости, ни сил. На её одежде отпечатались все запахи последней недели: гарь, пот, кровь, простое человеческое выгорание. Она не смотрела на Анну, не искала в чужой фигуре ничего для себя. Кира смотрела только на Владимира, на то, как тот застыл на кромке воды, не ожидая чуда, не боясь врага, — а просто как человек, оказавшийся перед чем-то, что больше его самого. В этом стоянии было что-то хищное, неестественное, как у зверя, который готов броситься вперёд или исчезнуть — но выбрал замирание.
В её голове метнулась короткая, режущая мысль: «Не трофей — символ. Всё теперь — символы. И Анна — самый первый среди них».
Ладья ткнулась носом в пристань так медленно, что даже ветер успел стихнуть. Настил жалобно скрипнул — звук прошёл по всем собравшимся, как дрожь по коже. Вёсла взметнулись, утираясь о мокрое дерево, и византийские гребцы, словно по невидимому знаку, опустили глаза и отошли назад — они словно пытались исчезнуть, слиться с тенью, не быть свидетелями чужого исхода.
Два евнуха в длинных, тяжёлых хитонах шагнули вперёд, их движения были синхронны, как у двух теней — они подняли полог из выцветшего пурпура, который даже под вечерним светом казался совсем чужим, неотсюда. Из густой, вязкой тени на глазах у всех медленно вышла Анна.
Плащ её был тяжёлым, цвета густого вина, расшит золотом и тёмным жемчугом; от плеч расходились узоры — древние, греческие, строгие, как тюремные решётки. Вся ткань помята, словно всю дорогу её держали чьи-то руки, не отпуская, а только стискивая всё крепче. Анна двигалась не спеша — маленькие, осторожные шаги, каждый из которых отдавался в её теле будто шаг по тонкому, чуть подтаявшему весеннему льду, где одно неловкое движение может стоить слишком дорого.
Лицо её казалось бледным до прозрачности, тени от дыма ложились под глазами, в уголках рта застыла усталость, а скулы были напряжены, как у того, кто держит оборону перед тем, чего не выбрать, не остановить.
Анна ступила на трап — сначала одной ногой, будто пробуя почву, потом другой, сдержанно, почти гордо, — и остановилась, едва выйдя на берег. Перед ней — цепь варягов, крепких, молчаливых, с копьями в руках, с лицами, на которых отразилось всё, что пережил этот город за последние недели.
Анна застыла, словно наткнулась на невидимую стену: дым, ржавые языки огня, чужие взгляды, тяжёлое ожидание в воздухе. Её глаза расширились — в них на миг проступил испуг, за ним тенью легла ненависть, а в самой глубине мелькнуло что-то похожее на мольбу. В этих глазах отразились стены, которым не суждено было остаться, и победитель, к которому она шла не по воле, а по необходимости, влекомая не мечтой, а долгом, войной, непрошеной судьбой.
— Где… — она едва выдохнула на греческом. — Где город?
Евнух попытался ответить, но Владимир выступил вперёд.
— Царевна Анна, — произнёс он, голос не дрогнул, но в этой твёрдости угадывалась усталость, накопленная за долгие недели. — Добро пожаловать.
Анна подняла на него взгляд — в этом взгляде не прятался страх, он лежал на поверхности, живой и острый, но поверх страха медленно проступал тонкий, почти вызывающий налёт гордости, упрямства, которое веками вбивалось в кровь её рода.
— Моя поездка… была против воли, — сказала она, тщательно подбирая слова, будто каждое отзывалось уколом в сердце. Славянский звучал на её губах вязко, непривычно, но Анна не торопилась — каждое слово было выстрадано. — Я этого… не желала.
Владимир выдохнул, на секунду опустив глаза, потом поднял голову, смотря ей прямо в лицо.
— Я тоже многого не желал, — ответил он просто. — Но мы оба здесь.
Анна еще сильнее побледнела, губы стали совсем тонкими. Ветер трепал её плащ, бросая полы в грязь, в её лице появилось что-то от сломанной куклы, которую пытаются держать прямо.
— Я прибыла не по своему выбору, — сказала она, будто отрывая от себя каждое слово. — Не как… супруга. Не как союзница.
— А как залог, — произнёс Владимир спокойно, даже равнодушно. — Пока так.
Варяги, стоявшие стеной на пристани, переглянулись — в их взглядах скользнула странная смесь жалости, усталости, равнодушия. Один из них, высокий и седой, прошептал почти неслышно:
— Господи… так и скажи ей — пленница.
Рядом кто-то тихо фыркнул, отводя взгляд.
— Она и так поняла, не маленькая.
Анна услышала — губы дрогнули, будто ей дали пощёчину, пальцы стиснулись на краю тяжёлого плаща так, что костяшки побелели. В глазах метнулась боль, в которой, как в зеркале, отражались пылающие стены, глухой, мятежный
