Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Жрец замер, его руки всё ещё были подняты вверх. Лёгкий ветер колыхал край его одежды, и тонкие пальцы дрожали, будто пытались удержать невидимую силу.

— Вы говорите, что боги отвернулись, — громко произнёс он. — Хорошо. Если отвернулись — повернут обратно.

Жрец шагнул вперёд.

— Кровью! Только кровью можно смыть позор поражения!

Несколько омег в толпе инстинктивно прижали к себе мальчиков, обняв крепче, заслоняя ладонями их головы. Дети прятались за спинами, уткнувшись в рукава, у кого-то дрожали губы. Шёпот прошёл волной: одни прикладывали пальцы к губам, другие смотрели вниз, будто пытались слиться с землёй.

Вдруг из ряда, ближе к середине, раздался голос — срывающийся, охрипший:

— Княже… да что мы… Что ж, наши дети виноваты, что богам не угодно?

Человек выступил вперёд, плечи у него дрожали, рот искривился, будто ему было тяжело говорить эти слова. Рядом кто-то отдёрнул его за локоть, но он вырвался, стоял, сжав кулаки, глядя на Владимира. Взгляд у него был испуганный, но упрямый, в глазах — тоска и злость, смешанные с мольбой.

Жрец в белой одежде резко развернулся, тяжёлой поступью подошёл ближе. Его глаза горели, губы были сжаты в тонкую линию, лицо заострилось. Он вскинул руки, будто хотел разом прекратить любые возражения, и глухо процедил сквозь зубы слова на непонятном языке, словно возлагая проклятие на осмелившегося говорить.

Толпа затихла, только где-то заплакал ребёнок, и этот звук быстро поглотила сырость холма.

— Молчи! Боги сами выберут, чья кровь нужна!

— А если они выберут твою? — буркнул другой мужчина, но так тихо, что услышали только рядом стоящие.

Владимир ударил посохом в землю.

— Хватит.

Шум мгновенно ушёл — будто кто-то накрыл холм тяжёлым войлочным покрывалом. Даже те, кто ещё шептался, замолкли, прижав ладони к губам. Люди стояли почти неподвижно, лишь время от времени кто-то переминался с ноги на ногу, сжимал плечи, подрагивал подбородком.

Владимир чуть повернул голову и посмотрел на жрецов. Его взгляд был тяжёлым, долгим. Лица жрецов напряжённо вытянулись: один смотрел в землю, другой замирал с приподнятой рукой, третий судорожно теребил край пояса, пытаясь сохранять видимость спокойствия. Белые одежды их стали местами серыми от земли, длинные рукава цеплялись за ветки и мокрую траву. В их глазах читалась тревога и какая-то суетная решимость.

Один из них шагнул вперёд, резко выдохнув, будто боялся потерять последнюю уверенность. Остальные чуть поклонились, сложив руки на груди, не поднимая взгляда.

— Что нужно? Говорите ясно.

Старший жрец, худой, с длинной бородой, наклонил голову.

— Перуну нужна сила. Мужская. Племенная. Кровь юных. Чистых. Без греха.

Кира замерла, будто вся тяжесть холма навалилась ей на плечи. Холод, густой и вязкий, медленно поднимался от пяток, охватывал колени, затекал в грудь, подбирался к горлу. Пальцы онемели, дыхание стало коротким. Она не могла отвести взгляда от Владимира, ловила малейшее движение его губ, уголков глаз, пытаясь понять: услышал ли он мольбу? Понял ли, что имел в виду тот, кто выкрикнул? Или взгляд его вновь затуманен — и выбора уже не будет?

Владимир стоял, опустив веки, словно прислушивался к чему-то внутри себя или далеко за толпой. Лицо его заострилось, тени легли под скулами, губы дрогнули — на мгновение он показался Киру невыносимо чужим.

Молчание растянулось, каждая секунда казалась невыносимо долгой, и даже птицы умолкли в ближайших кустах. Только слышно было, как кто-то судорожно втягивает воздух сквозь зубы.

Наконец, Владимир поднял голову. Говорил негромко, но каждое слово падало в гулкую тишину, как капля крови в воду:

— Если боги требуют… будет кровь.

Толпа дёрнулась, будто под ними разом прошла дрожь. Кто-то всхлипнул, кто-то глухо застонал, несколько человек попытались отступить, но упёрлись спинами в соседей. Лица побелели, губы задвигались беззвучно.

Варяги крепче сжали топоры, у одного задрожала рука, другой оглянулся — будто впервые увидел всю тяжесть происходящего. Жрецы сжали губы, кто-то перекрестился по-своему, ладонями вверх.

Кира почувствовала, как всё внутри сжалось, но не нашла в себе ни слёз, ни голоса. Только этот чужой, ледяной холод, уже добравшийся до самой шеи.

— Но не наших детей, — добавил он.

Жрецы переглянулись.

— Как это — не наших? — старший нахмурился. — Жертва из рода — самая сильная!

Владимир резко повернулся к нему.

— Из рода? Из моего? — усмехнулся он жёстко. — Чтобы потом шептались, что князь сам своих режет?

— Это традиция… — жрец начал запинаться.

Он не успел договорить.

— Достаточно, — Владимир поднял руку. — Будут рабы. Военные пленники. Их кровь тоже красная.

Жрецы стояли кучно, будто сбившись в стаю. Один перебрасывал вес с ноги на ногу, другой теребил край одежды, третий смотрел на землю, будто искал там ответ. Лица их были напряжёнными, во взгляде — тревога, неуверенность. Но никто не решался заговорить, спорить с князем, даже взглядом перечить его словам.

В воздухе повисла вязкая нерешительность. Пленники — не лучший исход для жертвоприношения, да и сами жрецы это понимали. Кто-то из старших покосился на связанного, стоящего поодаль: у того изорванная рубаха, грязь на щеках, глаза затравленные, — но сейчас он, казалось, уже не чувствовал ни стыда, ни страха, а только бессильную злость.

Но спорить с Владимиром никто не посмел. Один из жрецов шумно выдохнул, сжав зубы, другой чуть заметно кивнул. Их выбор был невелик: либо исполнить волю князя, либо самим стать жертвой всеобщей злобы.

Толпа смотрела на них — одни с опаской, другие с жадным любопытством, третьи неотрывно глядели на своих сыновей, прижимая их ближе.

— Но жертва должна быть чиста… — попытался вставить один.

— Чище тех, кто приходит с мечом? — рыкнул Владимир. — Жертва будет. Хватит.

Слово «жертва» будто разрослось в воздухе, осело над холмом тяжёлой, липкой тенью. Вся поляна, казалось, сжалась вокруг этого слова: даже ветер стих, а птицы в зарослях умолкли, как и люди.

Кира, не осознавая, как, сделала шаг вперёд. Земля под ногами была вязкая, будто затягивала обратно, но она не остановилась. Сердце билось тяжело, грудь словно сдавило обручем. В голове вспыхнула мысль — «Он не задумался ни на миг». Не дрогнул, не замедлил ни на секунду — будто решение было принято давно, до всех их просьб и криков.

Она стояла у самого края, дыхание становилось всё мельче, и смотрела, как варяги возятся с тяжёлым бревном, ставят на место нового идола. Он