Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
Изяслав, маленький, в одной рубахе, с залитыми слезами глазами, цеплялся за отцовскую руку, сжимал её обеими ладонями, почти повисая на ней. Тело его дрожало, плечи мелко тряслись, он шептал что-то — слова терялись в шуме, но было слышно мольбу.
Только спустя несколько секунд Владимир перевёл взгляд вниз — медленно, нехотя. На лице не мелькнуло ни удивления, ни нежности. Он смотрел на сына так, как смотрят на занозу в ладони: раздражённо, сквозь усталость и злость.
Изяслав тихо всхлипнул, сжал руку сильнее. Владимир выдернул ладонь, разжал кулак, посмотрел, будто впервые увидел, кто перед ним.
— Отстань.
— Нет! — Изяслав вцепился сильнее. — Папа, не убивай её. Не убивай. Я всё сделаю, что скажешь. Только не убивай её, пожалуйста.
Рогнеда резко вскинула голову — спутанные волосы прилипли к щеке, глаза горели, но сейчас в них мелькнуло что‑то незнакомое. Она смотрела на Изяслава долго, с упрямством, будто пыталась вспомнить, где прежде видела этого мальчика, и только теперь замечала в нём что‑то настоящее, острое, живое. В уголках её губ дрогнула слабая тень боли, на миг исчезли все следы злобы — осталась только усталость и отчаяние.
Кира стояла в тени, вжавшись плечом в холодную стену, дыхание её было едва слышно, как рвущаяся на морозе нитка. Она не смела сделать ни шага, не выдала ни звука — только глаза ловили каждое движение, каждую паузу. Видела, как Владимир застывает — в нём боролись две силы, и ни одна не могла взять верх. Кулаки его дрожали, рана на плече саднила сильнее, лицо всё ещё искажено яростью, но в глазах была растерянность.
Рогнеда ждала — губы сжаты, взгляд твёрдый, спина прямая даже на коленях. Она не молила, не оправдывалась. Просто смотрела.
Изяслав дрожал всем телом, мокрые волосы прилипли к вискам, ладони всё ещё цеплялись за отцовскую руку, и в этом движении было всё: страх, надежда, последняя попытка вернуть что-то своё.
— Уведите её, — сказал Владимир наконец, хрипло. — В Вышегород.
Горница замерла. Даже факелы будто притихли.
— Сослать, — повторил он, обводя всех взглядом. — Не казнить. В Вышегород. Там и сидеть. До конца.
Изяслав всхлипнул — выдох облегчения был пронзительным, почти детским, — и рухнул на пол перед отцом, уткнувшись лбом в его ноги. Плечи у него тряслись, руки вцепились в край Владимировой рубахи. В этом движении была не сила, а какая-то обречённая покорность, страх и облегчение вперемешку.
Слуги, стоявшие вдоль стен, переглянулись тревожно, один даже сделал шаг назад. Несколько дружинников, что были ближе всех к центру горницы, почти незаметно выдохнули — тяжело, с облегчением, будто с плеч сполз невидимый груз. Никто из них не хотел видеть кровь княгини на полу, никто не хотел быть тем, кто увидит последнюю расправу — слишком много дурных примет.
В этот момент Рогнеда вскинула голову и вдруг рассмеялась. Смех вырвался хрипло, с надрывом, в нём слышалось что‑то беспамятное, чужое, будто смеялась не она, а кто‑то другой через её губы. Глаза блестели дико, зубы оскалились, на губах осталась кровь. Служанка в дальнем углу зажала рот ладонью, один из стражей поморщился, словно этот смех резал уши.
— Жалкий, — прошипела она. — Ты жив только потому, что твой щенок плачет.
Владимир шагнул было к Рогнеде, лицо его исказилось сильнее — то ли от злости, то ли от желания что-то сказать, но стражи уже подняли её под руки, волоком потащили к выходу. Она не сопротивлялась, только смеялась всё громче, хрипло, пока не захлебнулась собственным кашлем.
Изяслав срывался с места, бросился за матерью, но Владимир крепко схватил его за плечо, удержал одной рукой. Мальчик вырывался, но рука отца была тяжёлой, крепкой, будто гвоздём прибивала к месту.
Кира вдруг, не помня себя, сделала шаг вперёд. Ноги сами вынесли её из тени к свету, к гуще событий. Внутри что‑то холодело, руки мелко дрожали, но уже нельзя было отступить.
Владимир резко повернулся на её движение. Глаза сузились, губы сжались, по лицу прошла тень недоверия и злости. Несколько человек обернулись за ним, в горнице сразу стало тише, только шаги стражей и хрип Рогнеды тянулись за дверью.
— Ты что тут делаешь?
— А я смотрю на справедливость, — тихо сказала Кира.
Владимир сузил глаза.
— Сейчас не время.
— Как раз время, — она шагнула ближе. Горница снова притихла. — Ты только что её пощадил. После того, как она пришла в твою спальню, чтобы зарезать тебя. Ты пощадил только потому, что твой сын вцепился тебе в колени.
Владимир побледнел.
— Замолчи.
— Нет, — Кира сказала ровно, твёрдо. — Не замолчу. Хочешь — накажи. Ты умеешь.
Его лицо дёрнулось.
— Что ты хочешь сказать?
— То, что ты двуличен. Когда я перечила тебе — ради своего сына, между прочим — ты выпорол меня при всех. И Братислав молил тебя, молчал, дрожал — но ты не пощадил ни его, ни меня.
Кира не остановилась — ещё шаг, и ещё. Между ней и Владимиром осталось всего три шага по изрубленной досками горнице. Дружинники, что еще минуту назад переговаривались, затихли; все взгляды повернулись к ней, лица вытянулись, в глазах — тревога и непонимание. Слуги прижались к стенам, кто-то нервно перебирал четки, кто-то замер с открытым ртом.
Тяжёлое дыхание Владимира было слышно даже отсюда. Он стоял, не сводя с Киры глаз, в одной руке всё ещё держал Изяслава за плечо, другая рука сжалась в кулак, суставы побелели. Рана на плече наливалась свежей кровью, алые капли стекали по локтю, оставляя пятна на полу.
Вся дружина, стража, слуги — теперь смотрели только на них двоих. Тишина в горнице сгустилась, казалось, воздух стал густым, пахнул горячим железом и страхом. За дверью затих смех Рогнеды, только хрип остался где-то на лестнице.
В этом внезапно открывшемся пространстве между ними будто возникла ещё одна невидимая грань: Кира видела в глазах Владимира не только ярость, но и растерянность — и это было страшнее всего.
— А теперь? — она кивнула в сторону, куда увели Рогнеду. — Теперь другой твой сын просит пощады — и ты её даёшь. Хотя она пыталась тебя
